— Смотрю.

Он смотрел минут десять. Нажимал, дёргал, крутил. Бормотал что-то себе под нос. Потом тягач кашлянул. Потом ещё раз. Потом взревел, выбросил из трубы чёрный клуб, дёрнулся вперёд, заглох.

Гапонов высунулся из кабины. Лицо у него было такое, будто он только что поймал за хвост жар-птицу.

— Работает! — сказал он.

— Ты его завёл, — сказал Бурмистров, как констатацию факта, в который он сам не вполне верил.

— Завёл, товарищ гвардии капитан.

— Как?

Гапонов подумал.

— Не знаю, — сказал он. — Нажал что-то.

Второй раз тягач завёлся с первого раза. Гапонов, высунув от усердия язык, дёргал рычаги, и тягач, дёргаясь, ревя и раскачиваясь, выполз задом обратно на гать. Потом вперёд. Потом снова заглох. Потом опять завёлся.

Через полчаса старшина вёл его по гати вперёд, и за ним на прицепе, вместо немецких ящиков, которые сбросили в болото, шло первое орудие полка. Лошадей от него распрягли и пустили следом, налегке.

Тягач шёл медленно. Медленнее лошадей, быстрее людей. Гусеницы у него на гати скользили по мокрым брёвнам, но держали. На болоте, где гать уходила под воду, он шёл по воде, и вода поднималась ему до кабины, и Гапонов сидел в кабине по пояс в воде и хохотал.

— Товарищ гвардии майор! — кричал он. — Он плавает!

Он не плавал. Но шёл.

Ковалёв шёл рядом по гати и смотрел на это. На тягач, сделанный немецкими инженерами специально для того, чтобы тащить немецкие пушки по русской грязи. На советскую пушку, которую он тащил. На старшину-кавалериста, который его вёл, не зная, как. На немецких лошадей, которые шли следом.

Он думал про Сычёва.

Сычёв, увидев тягач посреди гати, сделал бы всё правильно. Составил бы акт на брошенную технику. Послал бы донесение по команде о трофее. Дождался бы ответа. Если бы ответа не было, столкнул бы тягач в болото, потому что тягач не на балансе полка, и за него потом спросят. И полк пошёл бы дальше на руках.

Сычёв за три года ни разу ничего не взял без бумаги. И ни разу у него ничего не пропало. И ни разу он не оставил полк голодным, если в этом была его воля. Сычёв был прав. Всегда был прав.

И Гапонов, который ничего не записывал и ничего не помнил, — тоже был прав.

Ковалёв не знал, как это может быть. Два человека, которые делали одно и то же дело противоположными способами, и оба правильно. Может быть, дело было в том, что времена разные. В сорок первом, когда отступали, всё было наперечёт, и если не считать, не останется ничего. А сейчас, когда шли вперёд, всего было столько, что считать было бесполезно. Лошади бродили по лесам. Тягачи стояли на гатях. Кухни стояли брошенные. Всего было столько, что проще брать, чем считать.

Может быть. А может быть, и нет. Может быть, Гапонов просто был Гапонов.

Он решил, что не будет об этом думать. Хватит того, что тягач идёт.

К вечеру второго дня болото кончилось.

Сначала стало твёрже под ногами. Потом появились сосны, настоящие, строевые, на песке. Потом послышался шум — далёкий, ровный, тяжёлый, как шум большой реки. Старик остановился, прислушался и сказал:

— Дорога. На Бобруйск. Там немцы.

— Много? — спросил Ковалёв.

Старик послушал ещё.

— Все, — сказал он.

Ковалёв поднялся на пригорок, лёг, взял бинокль.

Внизу, за сосняком, в двух километрах, шла дорога. По ней шли немцы. Колонна. Машины, повозки, пешие, орудия на конной тяге, снова машины. Колонна шла на северо-запад, от Бобруйска, и конца ей не было видно ни в одну сторону. Шла она неровно, рывками, останавливаясь, сбиваясь в кучи, снова трогаясь. Над ней висела пыль. В нескольких местах что-то горело.

Он смотрел на неё и понимал, что это такое. Это был котёл. Вернее, то, что пыталось из котла выбраться. Он знал, что через несколько часов над этой дорогой появятся наши штурмовики, и что они будут работать по ней весь день, волна за волной, и что от этой колонны останется то, что потом будут показывать в кинохронике, — километры разбитой техники, горящие машины, мёртвые лошади в кюветах. Он это видел раньше. В другой жизни. На экране.

А ещё он знал, что часть этой колонны прорвётся. Что немцы, поняв, что по дороге не уйти, бросят машины и пойдут лесами. Пешком. Толпами. Тысячами. И что там, где они пойдут, будут стоять наши заслоны. И что один из этих заслонов — вот он. Его полк. С орудиями, которые он два дня тащил через болото на немецких лошадях и немецком тягаче.

Рубеж, указанный на карте, был в трёх километрах восточнее. Прямо на пути.

Он опустил бинокль и спустился вниз.

Полк выходил из болота. Люди были серые от торфа, мокрые, шатающиеся от усталости. Лошади — в пене. Орудия — облепленные грязью так, что не видно было краски. Тягач ревел, выплёвывая чёрный дым. Гапонов в кабине пел что-то про казака и коня.

Старик стоял у крайней сосны и смотрел на них.

Ковалёв подошёл к нему.

— Спасибо, дед, — сказал он. — Как тебя звать?

Старик назвался. Ковалёв повторил имя про себя, чтобы запомнить, — Малахов, стоявший рядом, достал карандаш, но Ковалёв покачал головой, и Малахов убрал карандаш обратно.

— Дальше сами? — спросил старик.

— Дальше сами.

— Там немец идёт, — сказал старик, кивнув на дорогу. — Много. Злой будет. Когда поймёт, что не уйти, — злой будет, как волк.

— Знаю, — сказал Ковалёв.

Старик посмотрел на него внимательно.

— Знаешь, — сказал он. Не спросил — сказал. Потом поправил на плече немецкую винтовку, повернулся и ушёл в болото, не оглядываясь. Через минуту его уже не было видно.

Ковалёв постоял, глядя ему вслед.

Потом повернулся к полку.

— Бурмистров, — сказал он. — Рубеж — три километра на восток. Разворачиваемся ночью. Окопы — до рассвета. Всё, что есть, — на прямую наводку.

— Люди устали, — сказал Бурмистров.

— Знаю, — сказал Ковалёв. — Немцы тоже устали. Только им ещё хуже.

Он посмотрел на своих — на Малахова с картой, на Ерёменко без фуражки, на Тюрина, стоявшего у своего орудия и смотревшего на запад, на Мангасарову, которая сидела на снарядном ящике и выливала воду из сапога. На старшину, который вылез из тягача и теперь стоял рядом с ним, поглаживая гусеницу, как гладят коня.

Он не пересчитывал их. Он и так видел, что все здесь.

Прошли.

Рубеж оказался лесной дорогой.

На карте это была тонкая двойная линия, пересекавшая зелёное поле леса с юго-востока на северо-запад. На местности — песчаная колея шириной в две телеги, с корнями поперёк, с лужами в низинах, с просекой по обе стороны метров по двадцать, заросшей малинником и молодым березняком. Посередине, там, где дорога выходила из леса на поляну, стояла деревня. Несколько дворов, если судить по печам. Изб не было. Их сожгли давно, ещё, наверное, в сорок втором, и на пожарищах вырос иван-чай в человеческий рост.

Поляна была длинная, вытянутая вдоль дороги, метров шестьсот в длину и метров двести поперёк. За ней дорога снова уходила в лес, на северо-запад, к Березине, к Осиповичам, к Минску — к своим, если смотреть немецкими глазами.

Ковалёв смотрел немецкими глазами. Он всегда так смотрел на местность, это было первое, чему он учил своих комбатов: сначала встань на место того, кто придёт, потом решай, где ставить пушку. Немцу, который выйдет из леса с юго-востока, эта поляна покажется подарком. Открытое место, дорога, впереди лес, за лесом — свои. Шестьсот метров — и ты спасён.

Он поставил полк так, чтобы эти шестьсот метров стали самыми длинными в жизни того, кто по ним пойдёт.

Батареи легли по опушке, по обе стороны поляны, углом, так, чтобы огонь сходился на дороге. Тюрина он поставил в голове угла, на выходе из леса, на северо-западной стороне — туда, куда немцы будут бежать в последнюю очередь и где будут уже без сил. Остальных — по бокам. Одну батарею держал в резерве, в лесу, на колёсах.

Всё это было правильно. Всё это было по его собственным «Указаниям». Только «Указания» были написаны про танки.