И ниже:

«Отсюда практический вывод: при постановке задачи противотанковому полку в обороне командующий обязан знать, на сколько суток его хватит, и планировать смену или подачу заранее. Полк, о ресурсе которого не подумали, кончается на сутки раньше, чем противник, и тогда его отсутствие обнаруживается в самый неподходящий момент».

Он перечитал.

Получилось сухо, служебно и годилось для любых глаз, и ни один человек, прочитав это, не смог бы догадаться, что стоит за словом «сутки».

Он закрыл тетрадь.

Снаружи было темно и почти тихо. На северо-востоке, за краем земли, всё ещё погромыхивало — там шли уже пятые сутки чужого наступления, и на этот раз столбик считал кто-то другой.

Он подвёл итог — коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Они кончились раньше.

Пятнадцатого июля Центральный фронт перешёл в наступление, и для полка это началось с того, что у полка не стало работы.

Танков не было.

Их не было ни пятнадцатого, ни шестнадцатого, ни семнадцатого. Немец отходил, отходил организованно, прикрываясь пехотой и артиллерией, и танки свои держал в глубине для контратак, которых на участке полка не случилось ни одной.

Двадцать противотанковых орудий шли за наступающей пехотой и не стреляли.

Ковалёв в эти три дня ходил мрачный, и мрачность его была не от безделья, а от понимания.

Он понимал, что долго так не будет и что бездействующий полк с двадцатью орудиями прямой наводки, приданный стрелковой дивизии, есть слишком соблазнительная вещь, чтобы её не употребить.

Восемнадцатого его вызвал полковник Ремезов.

Дивизия Ремезова четвёртые сутки не могла взять узел из трёх деревень на высотах перед речкой Крома. Немец сидел там прочно: три линии траншей, проволока в два кола, минные поля и дзоты — не наспех сделанные, а поставленные ещё весной, с перекрытиями в четыре наката, с фланкирующими амбразурами, врытые в обратные скаты так, что с закрытых позиций их достать было нельзя.

Дивизионная артиллерия била по ним третьи сутки и расходовала норму, и толку не было.

Ремезов был немолодой, тяжёлый, охрипший человек с воспалёнными глазами, и разговаривал он ровно, без крика, и это оказалось хуже крика.

— Товарищ майор. Ваши орудия мне нужны на прямую наводку. Завтра с утра. Три батареи.

— Против чего, товарищ полковник?

— Против дзотов.

Ковалёв помолчал две секунды.

— Товарищ полковник, разрешите доложить. Мой полк — истребительно-противотанковый. Он создан, укомплектован и обучен для одной задачи: уничтожения танков противника. Штат, оклады, особый учёт личного состава — всё это установлено под эту задачу.

— Я знаю штат, — сказал Ремезов.

— Тогда разрешите доложить дальше. Орудие ЗиС-три при стрельбе по дзоту с открытой позиции находится в пятистах — шестистах метрах от переднего края противника. Расчёт при этом работает стоя. Щит закрывает от фронтального огня и не закрывает от флангового. У вас, по вашим же данным, амбразуры фланкирующие. Это значит, что расчёт будут выбивать не артиллерией, а пулемётами, и выбьют полностью за два-три дзота.

— Я это тоже знаю, — сказал Ремезов.

— Тогда…

— Товарищ майор. — Полковник положил обе руки на стол. — Теперь вы послушайте.

Он говорил минуты четыре, и всё, что он сказал, было правдой.

У него в дивизии на утро восемнадцатого числа оставалось в трёх полках две тысячи сто человек. Четвёртые сутки он гонит их на эти высоты, и четвёртые сутки они ложатся в трёхстах метрах от проволоки и лежат там до темноты, и он их ночью оттаскивает.

Дивизионный артиллерийский полк расстрелял за трое суток две с половиной нормы и дзоты не подавил, потому что бьёт с закрытых, по площади, по обратным скатам, куда снаряд не ложится.

Корпусная артиллерия ему выделена на два часа в сутки и работает не по его целям.

Приказ у него — взять узел. Срок был вчера.

— Я не спрашиваю, хотите вы или нет, — сказал Ремезов. — Я вам объясняю, зачем. Мне нечем открыть амбразуру, кроме трёхдюймовки с прямой наводки. Ничего другого на свете нет. Если вы мне дадите три батареи, я завтра возьму первую линию, и у меня перестанут ложиться по семьдесят человек в сутки.

— А у меня начнут.

— А у вас начнут, — сказал Ремезов. — И я это знаю, товарищ майор, и мне это не нравится, и я бы вас не трогал, если бы у меня был выбор.

Он помолчал.

— У вас двадцать стволов. У меня две тысячи сто человек. Считайте сами.

Ковалёв считал.

В этом и была вся беда: он считал и получал ту же цифру.

Двадцать орудий и сто восемьдесят человек при них против двух тысяч ста. Даже если полк израсходуется весь, до последнего, а дивизия за это возьмёт узел и перестанет терять по семьдесят в сутки, — арифметика сходится в пользу Ремезова через четверо суток.

Он сам, своей рукой, писал десятого июля рапорт про то, что расход противотанковых частей можно посчитать заранее.

Вот его и посчитали.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться по своей линии.

— Обращайтесь, — сказал Ремезов без всякого раздражения. — Только быстро. Мне нужно завтра.

Дрозда он поймал по ВЧ вечером, через штаб артиллерии армии, и разговор вышел короткий.

— Товарищ подполковник, полк ставят на прямую наводку по дзотам.

— Знаю.

— Есть указания командующего артиллерией Красной Армии о недопустимости использования истребительно-противотанковых частей не по назначению.

— Есть, — сказал Дрозд.

— Они действуют?

— Они действуют, — сказал Дрозд, — и они нарушаются на всех фронтах каждый день, и я это знаю не хуже вас, и я по этому поводу пишу докладные с апреля месяца.

В трубке было слышно, как он дышит.

— Ковалёв, слушайте меня внимательно, я скажу один раз. Вы правы по существу. Полк создан не для этого. Использовать вас против дзотов — расточительство, и когда через неделю немец кинет танки, а у вас будет восемь стволов, отвечать будет никто. Всё это верно.

— Тогда…

— А теперь второе. Ремезов четвёртые сутки не берёт узел, и об этом уже знают в армии и, я думаю, во фронте. Ему дадут срок, и он этот срок не выполнит, и его снимут. А до того, как его снимут, он положит ещё тысячу человек. Вы можете ему это сократить. И он это знает, и вы это знаете.

— Товарищ подполковник, я прошу вашего решения.

— Моё решение: выполняйте.

Ковалёв молчал.

— Я оформлю это письменно, — сказал Дрозд, и в голосе у него что-то изменилось. — Я вам дам письменное распоряжение, чтобы у вас в деле лежала бумага, а не устный разговор. Это всё, что я для вас могу.

— Пятьдесят седьмые?

— Что — пятьдесят седьмые?

— У меня батарея ЗиС-два, четыре ствола. Товарищ подполковник, осколочный выстрел к пятьдесят седьмой имеет заряд взрывчатого вещества в два с лишним раза меньше, чем у трёхдюймовки. Против четырёхнакатного перекрытия он не даёт ничего. Тратить на дзоты единственную в полку противотанковую батарею, которая берёт тяжёлые машины, — это не расточительство, это вредительство.

Дрозд помолчал.

— Вот это я запишу, — сказал он. — Именно так, как вы сказали, про заряд. Пятьдесят седьмые оставляю за вами. Три батареи ЗиС-три отдаёте Ремезову. Всё.

Так Ковалёв выиграл единственное, что можно было выиграть: четыре ствола из двадцати, и выиграл не доводом о назначении полка, а справкой о весе разрывного заряда.

Довод о назначении никого не убедил, потому что он был про будущее.

Справка про заряд убедила сразу, потому что она была про сегодня.

Дальше он делал свою работу.

Ночью с восемнадцатого на девятнадцатое он ходил с комбатами по переднему краю и смотрел, и то, что он там увидел, ему не понравилось совершенно.

Местность была голая. Скаты открытые, кустарник выбит, ржаное поле вытоптано и выгорело. От наших траншей до немецкой проволоки — от трёхсот пятидесяти до семисот метров, и на всём этом пространстве не было ни одной складки, в которой можно было бы поставить орудие так, чтобы его не видели.