Мои слова были встречены одобрительными возгласами. Все были на подъеме, у всех глаза горели так, что и без слов понятно — готовы горы свернуть и хоть сейчас навалиться на француза.

— Не хочу портить вам праздник, да только лихой наскок пока отменяется. Раны зализать, боеприпасы накопить. Нас ждет тяжелая работа — без грамотно налаженного снабжения любые планы улетят псу под хвост, — все помрачнели, понимая справедливость моих слов. — Пойду, не буду портить вам праздник. Вы же гульнуть хотите, а меня станете стесняться. Заслужили! Веселитесь!

Я встал, выпрямил спину и, чувствуя свинцовую тяжесть в ногах, отправился в палатку.

— Государь, — окликнул меня Лабынцев. — Можно на два слова вас отвлечь?

— Пойдем, Иван Михайлович, — устало поманил его за собой.

Мы зашли в палатку, скупо освещенную масляной лампой. Расселись.

— Ваше Величество, ну какой из меня командующий? Переведите на корпус или дивизию, — взмолился Лабынцев с щемящей тоской в голосе и взоре, неподобающей победителю. — Вы меня временным назначили, чтобы Сапун-гору взять. Получилось. И все благодаря вам.

— Не скромничай! Штурмовой отряд ты подготовил, что надо. И с Липранди все по часам выверил. Правда вы, два сапога пара, зачем-то в самую гущу полезли. Виданное дело, чтобы командующий и его начальник штаба полки в атаку водили?

— Меня пуля не берет, — отмахнулся генерал, почему-то повеселев. — Так солдаты говорят.

— А граната или ядро?

— Когда были под Дарго с Воронцовым, рядом с нами упала граната. И мы оба не пошевелились, пока она дымилась. Хорошо хоть не взорвалась.

— Ты это к чему?

— Так я же говорю: с Воронцовым! Светлейший князь, наместник Кавказа, а рисковал в равной мере со всеми.

Я только рукой махнул: ну что с этими вояками поделать? Бравада, демонстративное презрение к смерти — она сидит в русских генералах с кадетских времен. И ничем ее не вышибешь.

— Насчет командующего подумаю, — пообещал Лабынцеву. — Что дальше-то делать будем?

Мы склонились над картой и, позабыв о времени и усталости, долго обсуждали ближайшие планы.

Прервались, когда с улицы раздались звуки музыки, пение и восторженный хохот. Задорная мелодия канкана потянула меня из-за стола. Захотелось краешком глаза взглянуть, как веселятся наши герои.

Не стесняясь Лабынцева, приник к окошку в брезентовой стенке и присвистнул от удивления.

Генералы составили круг танцующих. Приглашенные полковые песенники заливались соловьями. В свете горящих факелов Хрулев в обнимку с каким-то интендантским начальником, пародирующим петербургского денди, отдувал канкан. Остальные хлопали.

Потом составилась мазурка. Потом лихая полька. Липранди, не обращая внимания на рану в руке, вел в кругу моего флигель-адъютанта фон-Мирбаха, изображавшего даму. «Даму» в высоких сапогах с позолоченными шпорами и бараньей шапке!

— Распурхались с англичанкой, и пошла трясучка! — беззлобно буркнул из-за моего плеча Лабынцев.

Я не успел вставить и слова.

Со стороны бывшего лагеря Эванса де Ласи поднялась ожесточенная ружейная трескотня. Забухали пушки.

— Это ночная атака, — всполошился побледневший Лабынцев. — Не иначе как Боске! Решил отобрать у нас отвоеванное утром.

Внутренний холод продрал меня до печенок. Все достижения труднейшего дня оказались под угрозой.

Это был не Боске, не атака французов.

Это пришел герцог Кембриджский с остатками гвардии. Захотелось ему вернуть потерянную честь английского флага.

Могло и получится — русские войска крайне утомились за прошедший день, и разумно было предположить, что они будут спать без задних ног.

Могло, да не на тех напало его сиятельство. Самое угрожаемое направление, участок за Воронцовским шоссе на гребне Сапун-горы прикрывал отряд «верхолазов» Лабынцева.

Штучный товар! Не по форме, а по содержанию. Генерал-лейтенант отбирал в него людей, как колосья в главный букет на празднике урожая.

Все командиры — исключительно из тех, кто отличился в вылазках, знатоков боя в темных траншеях, скрытного перемещения и роли шанцевого инструмента, хорошо осведомленных, как важны аванпосты и пикеты.

Офицеры постарше чином — все как один выбраны за хладнокровие и умение быстро распоряжаться в бою, двигать рассеянные по полю сражения батальоны, сохранять в них порядок, воодушевлять. Поцелованные Марсом, с внутренней искрой, которую не получишь из опыта и книжек.

На небе светила луна, и в ее призрачном свете выдвинутые вперед секреты пластунов вовремя обнаружили подходивших Колдстримских стрелков, гренадеров, горцев Сазерленда и из «Черной стражи». Всех гвардейцев, кто выжил при Альме и Инкермане, кто не валялся в госпитальных палатках, мучаясь от поноса. Герцог, как азартный игрок, поставил на карту все и всех.

Нападавшие подготовились. Волынки и барабаны были оставлены в лагере. Амуницию тщательно подвязали, чтоб не брякала, белые ремни и золотые эполеты прикрыли шинелями. Они шли плечо к плечу, выставив вперед штыки, предварительно испачкав их в черной земле, чтобы не блестели.

Не помогло.

Пластуны в темноте ориентировались как кошки. Вовремя «отретировались» и предупредили начальство о приближающейся беде.

Южная сторона захваченного английского лагеря представляла собой каменную стенку с уложенными сверху мешками с землей. Перед ней, на расстоянии трехсот шагов, за вечер успели отрыть неглубокие окопы и отдельные ячейки для застрельщиков, вооруженных литтихскими штуцерами. У отряда имелись пушки и — спасибо, союзникам — довольно много кегорновых мортирок, небольших бочонков на деревянном бруске, выполнявших роль минометов и замечательно плевавшихся разными снарядами из-за укрытия.

Сразу по получении известия о приближении врага был открыт беглый огонь зажигательными и картечными гранатами, удачно подсветившими цели для застрельщиков. Те открыли огонь за 1200 шагов — практически вслепую, но по такой плотной формации сложно было промахнуться.

Если бы не сложность с заряжанием, колонны гвардейцев можно было славно прорядить штуцерным огнем. При заряжании лежа стрелок должен был скусить патрон, высыпать порох точно в дуло, оставив в нем бумажную гильзу, поднять винтовку дулом кверху и пристукнуть прикладом о землю. Потом оторвать лишнюю бумагу и шомполом вогнать пулю с ушками на место. Производить все эти манипуляции в темноте крайне сложно.

Тем не менее, застрельщики постарались на славу. Пусть не ливень, но рой свинца то и дело уносился к приближавшимся гвардейцам.

Досталось им и от картечи. Особенно ловко действовала легко-конная батарея, которой командовал капитан Аркадий Столыпин. Гранату за гранатой отправляли его шестифунтовки, заставив остановиться, а потом попятиться «черных стражей», когда несколькими разрывами разметало знаменную группу и вышибло из седла временного генерал-лейтенанта, старичка сэра Колина Кэмпбелла.

До застрельщиков противнику оставалось пройти не более двадцати шагов, когда над ними раздалось мощное «ура!». «Верхолазы» бросились в штыки, спасая своих штуцерных. Те вставили в кронштейны на стволах винтовок штыки-тесаки и бросились вдогонку.

В английской армии к гвардейцам, как к полевой пехоте, особого почтения не испытывали. Они заработали чуточку уважения благодаря своей нечеловеческой стойкости, проявленной при Инкермане в бою за малоценную батарею. Но весь их боевой задор помножила на ноль зима и голод. В ночную атаку они пошли без огонька — опыта подобных вылазок у них не было. Поэтому немудрено, что столкнувшись с солдатами, прошедшими суровую школу ночных боев под редутами Малахового кургана и 4-го бастиона, шотландцы и королевские гренадеры дрогнули и откатились.

Перегруппировались. Выдвинулись.

Русские снова ударили в штыки.

И так три раза. В последний офицерам пришлось потратить немало времени, чтобы вернуть увлекающихся атакой солдат. Еще и резерв рвался на помощь товарищам, просил отпустить «на уру».