Колонна встала. Ковалёв вылез из машины, пошёл вперёд — быстро, насколько позволяла нога. За ним — Бурмистров.

Головной «додж» лежал на боку в кювете, с развороченным передом. Второй стоял посреди дороги, и разведчики выпрыгивали из него, залегали по обочинам, вскидывали автоматы. Но никто не стрелял. Стрелять было не в кого.

Мина.

Её поставили на дороге немцы, уходя. Одну. Может быть, в спешке, может быть, нарочно, чтобы задержать. Колея прошла по ней, и мина сработала под передним колесом.

Водитель был жив. Его выбросило из кабины, и он лежал на обочине, держась за ногу, и ругался. Разведчик, сидевший рядом с ним, — тоже жив, только оглушён. А лейтенант, командир дозора, сидевший спереди справа, прямо над колесом, — нет.

Лейтенанта Ковалёв знал плохо. Молодой, из училища, прибыл весной вместе с пополнением. Весёлый, лёгкий, с чубом, похожим на гапоновский. Всегда первым вызывался в дозор. Говорил, что ему нравится ехать впереди, потому что там пыли нет.

Там действительно не было пыли.

Ковалёв стоял над ним и смотрел. Лейтенант лежал на спине, лицо было чистое, почти целое, только глаза открытые. Остальное Ковалёв не стал рассматривать.

Он поймал себя на мысли, которую не хотел думать.

Он поймал себя на том, что считает. Не людей — дни. Сколько дней этому лейтенанту оставалось до конца. Он знал дату. Он мог посчитать — сейчас, стоя над телом, мог вычесть одно из другого и получить число.

Он не стал.

Он остановил эту мысль, как останавливают машину на краю обрыва, — резко, со скрипом, и стоял, чувствуя, как колотится сердце. Он не будет этого считать. Ни для этого лейтенанта, ни для кого другого. Если он начнёт — это будет не счёт, а казнь. Каждый убитый станет не просто убитым, а убитым за столько-то дней до мира. И с каждым днём это число будет меньше. И каждый следующий убитый будет страшнее предыдущего. А он будет считать и считать, до самого конца, и сойдёт с ума раньше, чем дойдёт.

Нет.

— Сапёров вперёд, — сказал он Бурмистрову. — Дорогу проверить. Всю, до следующей деревни. Колонне стоять.

— Задержимся, — сказал Бурмистров.

— Задержимся.

Сапёры прошли дорогу за два часа. Мин больше не нашли. Одна была, одна и сработала.

Лейтенанта похоронили у дороги, под сосной. Ерёменко сказал несколько слов. Ковалёв написал фамилию на доске. Колонна пошла дальше.

Барановичи взяли восьмого июля.

Полк к этому времени стоял в двадцати километрах восточнее, на развилке дорог, куда его поставили прикрывать фланг на случай немецкой контратаки. Контратаку ждали всерьёз: разведка доносила, что немцы подтянули к Барановичам танки — откуда-то с юга, с Украины, свежие, полные. Полк развернулся, окопался, поставил орудия на прямую наводку, как под Понырями.

Двое суток они стояли и ждали.

Немецкие танки были. Их видели — один раз, издали, на рассвете седьмого, на горизонте, в дымке: несколько тёмных силуэтов, медленно ползущих по гребню высоты километрах в трёх. Силуэты постояли, потом развернулись и ушли. Куда — неизвестно. Ковалёв смотрел на них в бинокль и видел длинные стволы, характерные башни. «Пантеры». Он узнал бы их из тысячи.

Они не пришли.

А на следующий день, восьмого, связист принял сводку: Барановичи взяты. Взяты ударом с севера и с юга, в обход, кавалерией и танками, пока полк стоял на развилке и ждал «пантер», которые не пришли.

Ерёменко прочитал сводку вслух. Никто не кричал «ура». Все устали.

Бурмистров сел рядом с Ковалёвым на бруствер.

— Опять не успели, — сказал он.

— Не успели, — согласился Ковалёв.

— Обидно, — сказал Бурмистров. Сказал без выражения, как говорил всё, но Ковалёв услышал в этом «обидно» что-то большее. Начштаба был кадровый артиллерист. Он всю войну провёл на рубежах — держал, отбивал, стоял. Полк, в котором он был, выбили под Сталинградом за сутки. Он видел, как это бывает. Он знал, что такое держать рубеж, когда на тебя идут танки, и знал цену этому. И вот теперь, впервые, может быть, за всю войну, рубеж оказался не нужен. Его обошли. Не немцы — свои.

— Не обидно, — сказал Ковалёв. — Хорошо.

— Почему хорошо?

Ковалёв подумал, как объяснить.

— Потому что под Понырями мы стояли, и на нас шли, и от нас осталось то, что осталось, — сказал он. — А здесь мы стояли, и на нас не пошли. Потому что было не нужно. Потому что их обошли раньше. Значит, кто-то всё сделал правильно. Не мы — но кто-то.

Бурмистров помолчал.

— Значит, мы теперь не нужны? — спросил он.

— Нужны, — сказал Ковалёв. — Просто не здесь. И не сейчас.

— А где?

Ковалёв посмотрел на запад. Там, за Барановичами, за Щарой, за лесами и болотами, был Брест. А за Брестом — граница. А за границей — Польша, Висла, Одер. Берлин.

— Там, — сказал он. — Где они остановятся.

— А они остановятся?

— Остановятся, — сказал Ковалёв. — Не сейчас. Но остановятся. На реке. И вот там мы будем нужны.

Бурмистров посмотрел на него долго, внимательно, как смотрел всегда, когда Ковалёв говорил что-то, чего не мог знать. И опять ничего не спросил.

Вечером пришёл Малахов. С картой. Своей, самодельной, склеенной мякишем.

— Товарищ гвардии майор, — сказал он. — Пришли печатные листы. Из штаба корпуса. До Бреста.

— Хорошо.

— Только… — Малахов помялся. — Только они неправильные. Там половина мостов, которых уже нет. И деревень, которых нет. Их немцы сожгли. А на карте есть.

— А на твоей?

— На моей правильно, — сказал Малахов. — Я у баб спрашивал.

Ковалёв посмотрел на две карты. Печатную — чистую, красивую, с горизонталями и условными знаками, отпечатанную где-то в Москве по довоенным съёмкам. И самодельную — на обратной стороне немецких бланков, склеенную, с каракулями, с пометками «тут колодец», «тут брода нет, врут», «тут сгорело». Он подумал, что вторая карта — это и есть война. Настоящая. Та, которую не прочитаешь в книгах.

— Иди по своей, — сказал он.

Малахов просиял.

Ночью Ковалёв лежал в машине и не спал. Смотрел в брезентовый потолок. Думал.

Полк прошёл за эти дни больше, чем за весь прошлый год. Он не знал сколько. Малахов, наверное, знал — у него на карте всё было размечено, до километра. Можно было спросить. Он не стал.

Они шли и шли. И не догнали танкистов. И не догнали войну. Война уходила на запад быстрее, чем они могли за ней идти, и оставляла им только то, что было после неё: разбитые колонны, сгоревшие деревни, мины на дорогах, баб у колодцев, мальчишек с сахаром.

Он подумал, что это, наверное, и есть то, как выглядит победа. Не сражение, не штурм, не салют. А вот это. Пыль. Жара. Колонна, которая идёт на запад и не может догнать тех, кто впереди.

Он подумал про лейтенанта, похороненного у дороги. Про мину, которую поставили одну, в спешке, уходя. Про то, что лейтенант ехал впереди, потому что там не было пыли.

Он подумал, что не будет считать.

И заснул.

Не догнали.

Полку дали день.

Не отдых — день. Так и было сказано в приказе, который привёз утром мотоциклист: полку до утра следующих суток стоять в районе деревни такой-то, привести в порядок матчасть, получить горючее и боеприпасы, быть в готовности. Где будет полк через сутки, приказ не говорил. Но все знали: на Брест.

Деревня стояла на речке. Речка была мелкая, песчаная, тёплая, с ивами по берегам и с бродом, через который шла дорога. Деревню немцы не сожгли — не успели. Уходили так быстро, что бросили у околицы две машины и кухню, которую Гапонов обнаружил раньше, чем полк успел развернуться, и теперь у полка было три кухни и ни одной лишней лошади, потому что лошадей старшина отдал ещё под Барановичами пехоте в обмен на что-то, чего никто не видел.

Полк мылся.

Ковалёв не отдавал такого приказа. Полк сам, не сговариваясь, пошёл к речке — сначала один расчёт, потом другой, потом все. Три недели пыли, пота, торфа, чужой крови и своей сошли в тёплую воду. Люди стояли в речке по пояс, по грудь, голые, белые телом и чёрные лицом и руками, как будто на каждого надели перчатки и маску. Кто-то стирал гимнастёрку, отбивая её о камень. Кто-то просто лежал на спине и смотрел в небо. Кто-то плескался, как мальчишка, и кричал.