Но я-то знал, какую роль он сыграл в наполеоновских войнах.

С ним было нужно что-то решать.

Он прислал письмо с просьбой разрешить прибыть ко двору, чтобы хлопотать за соотечественников.

Я ответил согласием.

Немец-перец-колбаса!

Этот длинный, сухой, накрахмаленный и важный, словно статуя командора из «Дон-Жуана», барон меня раздражал.

И вызывал нешуточное беспокойство. Беннигсен не сменил подданства, когда поступил на русскую службу, так и остался ганноверцем. Подозревал в нем тайного агента англичан.

И про его роль в заговоре не забывал. Как он спокойно распоряжался возбужденными офицерами и показал, где в спальне спрятался Павел. И ровным счетом ничего не сделал, чтобы предотвратить его убийство. Хотя мог.

Я помнил, как он впоследствии утверждал, что оказался в Петербурге случайно. В это не особо верилось, особенно с учетом его тесных связей с Валерианом Зубовым, под началом которого воевал.

В общем, отличившийся в Польше, а затем на войне с Персией, имевший много наград и репутацию храброго офицера, никогда не теряющий присутствия духа в бою, генерал оставался для меня темной лошадкой.

Понятно, что происходящее на родине его глубоко возмутило.

— Ганновер разорен! — не скрывал он своих чувств, когда удостоился аудиенции в Зимнем дворце.

— А переселенцы обретут рай, — парировал я. — Хочешь им помочь, возьми под свое крыло их обустройство в Новороссии. А на Ганновер мне плевать. Он достанется пруссакам, они со дня на день введут свои войска. Потом придут французы. Край так или иначе будет разорен.

— Французы? — несильно удивился Беннигсен. Курфюршество уже сто лет явилось яблоком раздора между Парижем, Берлином и Лондоном.

— По-твоему, мне нужно было подарить им ресурсы?

— Это неразумно с точки зрения военной науки, — согласился генерал.

— Или таскать каштаны для Фридриха прусского?

— Нет, это недальновидно. Теперь я вижу, что вы, государь, поступили мудро, — признал он, отступая.

Врал или искренен — по его костлявому лицу не поймешь. Не человек, а каменный столб. И с длинным носом. Как у идолов на острове Пасха.

— Можешь считать, что я оказал твоим соотечественникам услугу, когда перевез их в Россию. Они окажутся вдали от ужасов войны. Принимаешь назначение главного комиссара по переселению?

— Сочту за честь.

Вот и ладушки. Проверим твою лояльность.

— Мне, генерал, непонятна твоя роль в заговоре Палена. Аракчеев говорит, что вы состояли в переписке, — перевел я разговор на другую проблему.

Беннигсен отличался редкой невозмутимостью и хладнокровием. Не моргнув и глазом, он навешал мне лапши на уши, будто хлопотал о разрешении выехать в Ганновер.

Если бы он не был мне нужен, как талантливейший офицер, выгнал бы его в родные пенаты. Пришлось сделать вид, что поверил.

— Дозволено ли мне поинтересоваться, какая судьба ждет заговорщиков?

— С какой целью любопытствуешь?

— Среди них много моих знакомых, — честно признался Беннигсен.

— Суд решит. По законам военного времени.

— Разве они состояли в действующей армии? — удивился генерал.

— Страна в войне, тут нечего обсуждать.

— Как будет угодно Вашему Величеству, — он ожег меня взглядом исподлобья, тщетно пытаясь придать лицу нейтрально-любезное выражение.

Не понравился мне его взгляд. Или я себя накручивал. Поручу-ка Тайной экспедиции глаз с его не спускать. Береженого Бог бережет.

— Ты тоже поучаствуешь, — внезапно принял я решение. — Главных заговорщиков будут судить генералы. У нас скоро будет совещание, здесь, в Петербурге. Вот и совместим. Ждать недолго, всего-то с месяц.

Не знаю, как для Беннигсена, а для меня апрель промчался стремительно, как лошадь, закусившая удила. Только успевал поворачиваться. Пасха мелькнула деревенькой за окном скорого поезда — почти не заметил, как отпраздновали.

То отбивался от многочисленных послов от германских князьков Священном Римской Империи, перепугавшихся, что их ждет участь Ганновера. То разгребал запутанную диппереписку с Берлином и Веной. То вел сложные переговоры с посланцами из Парижа и Лондона.

Мы все еще находились в состоянии войны и с Францией, и с Испанией. И необъявленной войны с англичанами. Если переговоры с Парижем худо-бедно шли к завершению, а с испанцами мириться я не желал ни за какие коврижки, то с гордыми бриттами все складывалось сложно.

Пользуясь посредничеством шведов, они предлагали считать инцидент у Копенгагена завершенным, обещали не открывать огонь при встрече с русским, датским или шведским флагом, а разорение Ганновера проглотили не поморщившись (курфюршество на британским островах считалось гирями на ногах). Однако имели наглость требовать четыре миллиона возмещения убытков за арест их торговых кораблей и команд.

Будто и не было позорной ретирады эскадры Паркера, когда к датской столице прибыла соединенная русско-шведская эскадра. Будто островитянам не показали их место на континенте, где торговля терпела одни убытки. Будто и не было гигантской дыры в бюджете, угрозы нового голода и вторжения французов.

— Пусть они платят, — для виду ярился я. — За Копенгаген. За подлую подготовку заговора против меня. Уитворта выдать мне с головой!

Швед-дипломат пугался, не зная, что сказать.

— Мальта! Пока не будет решен вопрос с возвратом острова ордену, говорить нам не о чем, — нагнетал я, понимая, что время работает на нас.

Трудности наваливались на англичан как снежный ком, и недалек тот час, когда они дрогнут и пойдут на попятную.

Откровенно говоря, Мальта мне и даром пока не нужна, с ней одни убытки и проблемы. Допрежь у нас не будет стопроцентно гарантированного прохода через Проливы, все наши операции на Средиземном море и контроль острова будут висеть на тоненькой ниточке. Забери мы его сейчас, и получится, как с французским гарнизоном, который сидел в Ла-Валлетте полтора года в осаде, не имея связи с родиной. Или как с теми же французами в Египте — ни тебе пополнений, ни нормального снабжения.

Они, кстати, скоро капитулируют. Англичане высадили войска и, действуя совместно с турками, наступают на Александрию.

Вот такой ждет бесславный конец Египетский поход Наполеона. А он еще об Индии грезил.

И кто тогда больший безумец — Павел или Бони, первым предложивший экспедицию к берегам Инда? Или оба? По-моему, историческая наука в этом вопросе очень необъективна. Впрочем, как и во многом другом.

По крайней мере, нам удалось извлечь из этого профит. Вместо Индии донские казаки славно порезвились в киргиз-кайсацкой степи. От Малого Жуза остались одни воспоминания. Только Букеевская орда уцелела. Ей разрешили переселиться под Астрахань. Остальные — кто полег под саблями и картечью, кто сбежал на восток, а кое-кого продали в рабство в Бухару. И давление на наш фронтир по реке Урал тут же исчезло.

Так докладывал атаман Платов. Преувеличивал, конечно, но немного. И явно врал в отношении добычи. Чтоб донцы да не набили торбы-карманы — ни в жизнь не поверю.

Если бы так легко можно было справиться с Черкесией! Вот это был бы праздник!

Еще приходилось работать со Сперанским над Кодексом и указами, корпеть с Аракчеевым над его докладом и… заниматься с портными.

Я изобретал новую форму для русской армии.

И нет, я не сошел с ума. И не поддался родовому романовскому помешательству изобретать нечто невероятное в поисках идеального военного мундира.

Все куда проще. В топку прусский мундир — поярковые шляпы и гренадерки, галстуки, манжеты, чулки, штиблеты, куцые кафтаны, штаны в обтяжку. Туда же без рассуждений косу — «крысиный хвост», пукли-букли и пудру-муку. И суконные штиблеты, столь нелюбимые Суворовым.

Какой смысл тащить в новый век предания старины, пусть и неглубокой? Нас ждет новая война, долгая, с многочисленными переходами, ночевками под снегом и дождем, быстрыми маршами и перестроениями. Обмундирование солдат требуется подогнать с расчетом на будущее. В противном случае воюющая армия превратится в сборище оборванцев. И не сможет применять новые тактические приемы, которые я планировал предложить нашим генералам.