Он думал про этого Штойбера.

Гауптман. Капитан, по-нашему. Противотанкист, раз у него на столе такая книжка. Командир батареи, может быть, или дивизиона. Педант — это было видно по почерку, по аккуратности, по тому, как он подчеркнул главное два раза. Умный. Умнее, чем штабные в штабе фронта, которые сказали Ковалёву: тираж утверждён. Умнее, чем Ключарёв, который читал книжку как Писание. Умнее, может быть, всех, кто держал эту книжку в руках, — кроме автора.

И он был на той стороне.

Он читал эту книжку, чтобы понять, как русские будут стрелять по его танкам. Чтобы знать, где они ошибутся. И нашёл, где они ошибутся. И написал: хорошо для нас. Но жаль.

Жаль.

Ковалёв думал, что это, наверное, самое странное, что с ним случилось за всю войну. Не попадание сюда, не знание будущего, не чужое тело. А вот это. Что единственный человек на земле, который понял его книжку до конца, — немецкий капитан. Враг. Который хотел бы с ним поговорить.

Он подумал, что где-то этот Штойбер сейчас есть. Живой или нет. Если живой — отходит на запад, к Одеру, со своей батареей. С теми, кто остался. Может быть, завтра полк встретится с ним. Может быть, его батарея будет стоять напротив. И он будет стрелять по полку. А полк — по нему. И он, Штойбер, будет знать, как полк будет стоять, потому что прочитал его книжку. И полк будет стоять так, как написано в пунктах шестом и девятом, — флангом, крест-накрест. И Штойбер будет знать это.

А Ковалёв будет знать, что Штойбер знает.

Он закрыл книжку.

Вечером, у костра в парке, он нашёл молодого лейтенанта с третьей батареи. Того, с аккуратным пробором, с серой книжкой в планшете. Которому на Висле сказал: забудь пункт четвёртый.

Лейтенанта звали Сомов. Ковалёв узнал это ещё осенью, после Магнушева, — и с тех пор не забывал.

— Сомов, — сказал он. — Книжка твоя с собой?

— С собой, товарищ гвардии подполковник.

— Дай.

Сомов достал. Серую, потрёпанную, с загнутыми уголками, с пятнами. Русскую.

Ковалёв открыл её на пункте четвёртом. Потом открыл немецкую — на том же месте. Положил рядом, на колено.

Сомов смотрел.

— Это что, товарищ гвардии подполковник?

— Немецкий перевод, — сказал Ковалёв. — Нашли в усадьбе. У ихнего противотанкиста.

— Они её перевели? — Сомов не поверил. — Нашу?

— Перевели.

Сомов взял немецкую книжку в руки. Осторожно, как берут что-то опасное. Посмотрел на готический шрифт. На поля. На карандаш.

— А это что?

— Это он написал, — сказал Ковалёв. — Немец. На полях. Про пункт четвёртый.

— Что написал?

Ковалёв помолчал.

— То же, что я тебе сказал на Висле, — сказал он. — Забудь пункт четвёртый. Бей в борт.

Сомов долго смотрел на немецкие карандашные строчки. Потом на свою русскую книжку, где поля были чистые. Потом на Ковалёва.

— Товарищ гвардии подполковник, — сказал он медленно. — А почему у нас этого не написали? В нашей? Если даже немец понял?

Ковалёв посмотрел на костёр.

— Потому что тираж был утверждён, — сказал он.

Сомов не понял. Ковалёв видел, что не понял. И не стал объяснять.

Он забрал у Сомова обе книжки. Потом подумал и вернул ему русскую.

— Возьми карандаш, — сказал он.

Сомов достал карандаш.

— Пиши на полях. У пункта четвёртого. Пиши: «Применимо только при условии, что лобовая броня противника пробивается с данной дистанции. Если не пробивается — в лоб огня не открывать. Пропускать. Бить в борт».

Сомов писал. Медленно, старательно, мелким аккуратным почерком. Ковалёв смотрел, как карандаш ходит по серым полям.

— Написал.

— Теперь каждому, у кого такая книжка есть, — сказал Ковалёв, — в полку — перепиши. Всем комбатам. Всем командирам орудий. Сам. Своей рукой. Понял?

— Понял, товарищ гвардии подполковник.

— Скажешь — приказ командира полка.

— А если спросят, откуда?

Ковалёв подумал.

— Скажешь — из немецкого перевода, — сказал он. — Немец дописал.

Сомов посмотрел на него странно. Потом кивнул. Встал, козырнул и пошёл к своей батарее, держа книжку в руке, раскрытой, как держат что-то, что нельзя уронить.

Ковалёв остался у костра один.

Он сидел и смотрел на огонь и держал на коленях немецкую книжку.

Он думал о том, что правило, которое он написал два года назад, наконец дописано. Не им — немцем. Не в типографии — на полях, карандашом. Не для трёх фронтов — для одного полка. И не автором, а лейтенантом Сомовым, который не знает, что автор — вот он, сидит у костра.

Всё было неправильно. И всё было правильно.

Он открыл немецкую книжку снова, на последней записи. Там, где было написано: автор неизвестен. Фронтовой офицер. Артиллерист. Хотел бы с ним поговорить.

Он подумал, что, может быть, когда-нибудь поговорит.

Он спрятал книжку в планшет, туда, где лежали письмо Сычёва и фотография мальчика с оттопыренными ушами.

Он дописал.

Граница была отмечена столбом.

Не нашим — немецким. Полосатым, выцветшим, с жестяной табличкой, на которой готическими буквами было написано что-то длинное. Столб стоял у дороги, на опушке соснового леса, накренившись, с сугробом у подножия. За ним дорога шла дальше, такая же, как до него: асфальтовая, ровная, обсаженная берёзами, с белыми километровыми камнями.

Полк подошёл к нему в сумерках двадцать девятого января.

Колонна остановилась сама. Никто не давал команды. Головная машина притормозила у столба, за ней вторая, третья, и через минуту стоял весь полк — машины, тягачи, орудия, сани Гапонова, санитарная машина Мангасаровой. Люди вылезали из кабин, спрыгивали с прицепов, слезали с саней. Подходили к столбу. Стояли.

Ковалёв вышел из машины.

Кто-то из бойцов — Ковалёв не видел кто — уже приколачивал к соседней сосне доску. Доска была от снарядного ящика, на ней углём, крупными неровными буквами было написано:

«Вот она — Германия».

Больше ничего. Ни восклицательного знака, ни ругательства. Просто — вот она.

Люди стояли и смотрели на доску, на столб, на дорогу за столбом.

— Товарищ гвардии подполковник, — сказал рядом Ерёменко тихо. — Дошли.

— Дошли, — сказал Ковалёв.

Он смотрел на дорогу за столбом и думал, что он знал этот момент. Видел его на фотографиях. Столб, доска, солдаты. Сотни таких фотографий, из разных мест — Восточная Пруссия, Силезия, Бранденбург. Везде одно и то же. Столб. Доска. Вот она.

Теперь он стоял на этой фотографии.

— Ну что, — сказал Бурмистров, подходя. — Поехали?

— Поехали.

Колонна двинулась. Проехала мимо столба. Мимо доски.

За столбом была та же самая земля. Тот же снег. Те же сосны. Только деревни стали другие.

Деревни стояли пустые.

Это было первое, что Ковалёв понял в Германии. Не разрушенные — пустые. Целые дома, с черепичными крышами, с белёными стенами, с аккуратными заборами, с палисадниками. Целые окна, со стёклами, с занавесками. Целые двери — закрытые, иногда запертые. Сараи, хлева, амбары. Всё целое. И никого.

Немцы ушли. Бежали на запад, к Одеру, за Одер, куда угодно, — впереди наших танков. Бежали на подводах, на машинах, пешком, с тележками, с детьми. Бросили всё. Ковалёв видел то, что они бросили на дорогах: перевёрнутые повозки с тюками, чемоданы, детские коляски, швейные машинки, часы, перины. Мёртвых лошадей. Иногда — мёртвых людей, стариков, замёрзших в кюветах.

А в домах — всё осталось. Мебель. Посуда. Одежда в шкафах. Еда в погребах. Картины на стенах. В одном доме Ковалёв видел на столе накрытый ужин — тарелки, ложки, остывший суп в супнице, хлеб на доске. Люди встали из-за стола и ушли. Не доев.

Полк смотрел на это молча.

Ковалёв знал, что будет дальше. Не в его полку — вообще. Он знал, что было в Германии в сорок пятом. Читал. Про то, что делали наши солдаты, пришедшие сюда через сожжённую Белоруссию, через Украину, через лагеря, которые они видели своими глазами. Про месть. Про то, что сначала никто не останавливал, а потом стали — приказами, трибуналами, расстрелами. Он знал и то, что об этом будут молчать сорок лет, а потом будут кричать ещё сорок, и что правды не будет ни в молчании, ни в крике, а будет она где-то между.