Доставалось и спутникам. Несчастные происшествия в таких поездках были не редкостью. Чернышев сломал ключицу в Германии. Баронет Виллие — левую ногу под Новомиргородом.

Вспомнил Александра Сергеевича, и мысли перескочили на его судьбу.

Как помочь? И можно ли человека спасти от самого себя? Он же все время нарывался.

Запретить ему драться на дуэли? Очень он меня послушает.

Издать указ, объявляющий государственным преступником любого, кто решиться выйти против него к барьеру?

Взбесится, как пить дать полезет на рожон с его-то темпераментом.

Да и снова не сработает. Будет драться тайно. Как случилось дважды с Лермонтовым.

Да и как обуздать дворянскую вольницу, особенно после того, как врежу по тайным обществам? Вся бешеная энергия молодежи тут же найдет выход в дурацких выяснениях отношений. А где еще, если нет возможности проявить себя на политическом поприще? Делом заняться, белые ручки испачкать? Нет, это моветон!..

Я не заметил, как заснул.

Разбудил меня шум в комнате. В ней копошились слуги.

Сквозь ставни пробивалось рассветное солнце.

— Завитаев! — сердито буркнул, протирая глаза. — Вы что тут устроили?

— Господи! Вас же обычно из пушки не разбудишь, — нисколько не испугавшись, оправдался слуга. — Вот, сапоги вам принес.

Он потряс сверкающими сапогами с фигурными вырезами вверху голенища.

А Анисимов — темно-зеленым двубортным сюртуком. Не красным. Красной была только выпушка на воротнике-стойке и рукавах.

Почему тогда гусарский? Где доломан, ментик, золотые шнуры — вся эта красота, на которую только глянешь, и сразу представляешь себе или Давыдова, или Лермонтова?

Память Александра мне в помощь — передо мной походный сюртук для повседневной носки, чтобы поберечь дорогущую парадную одежду.

К слову сказать, я всегда находил военную форму времен Александра одной из самых великолепных. Фрачный силуэт приталенного короткого мундира отлично смотрелся на людях стройных и с хорошей фигурой. Он, вероятно, побуждал многих избегать греха чревоугодия и следить за размером брюшка.

Слуги разложили одежду и засуетились, готовя царское умывание.

— Лед тает, — немного сердито подсказал Завитаев, занося в комнату таз на вытянутых руках.

Вот же напасть!

Новое испытание! Александр по утрам обтирался льдом.

Пришлось пройти эту пытку, но закаленное тело не подвело. Мне даже понравилось. Бодрило!

Потом самостоятельно побрился, а заодно изучил доставшееся мне круглое, как у кота, лицо.

Александра считали очень красивым мужчиной. Женщины его боготворили. Николай I называл его Ангелом.

Конечно, возраст брал свое. В белокурых волосах появилась проседь, залысины выросли, кожа не идеально гладкая, мелкие вертикальные морщины поселились у губ и в уголках глаз. Но небесно-голубые зрачки никуда не делись, а мягкий овал лица не обрюзг. Знаменитый круглый подбородок сохранил четкие контуры.

Было что-то фатовское, манерное в его чертах. И одновременно грустное, как осенний лист. Красота увядала, несмотря на все ухищрения.

Я облачился в одну сорочку. Время завтракать.

Мне подали зеленый чай, поджаренные гренки и густые сливки. Я бы и от черной икры не отказался, но чего нет, того нет. А жаль.

Память Александра подарила недавнее яркое воспоминание. Как он, отъехав от Таганрога в земли войска донского, под Ростовом, побывал на хуторе у одного рыбопромышленника.

Тот захотел угостить царя свежей икрой. Приказал работникам тут же завести невод. Когда его притянули к берегу, в сетях бились до 150 осетров и севрюг. И это за один заброс!

Рыбаки зацепили багром и вытащили на берег матерого икряного красавца. Тут же выпотрошили. За десять минут особой машиной очистили икру, посолили и подали к столу. Александр нашел ее отменного качества.

Он вообще черную икру уважал. Ему ее фельдъегерями доставляли даже в Вену и позже, на конгрессы Священного союза.

Решено! Вернусь в Таганрог и попрошу, чтобы икру регулярно подавали к столу.

Ждать недолго. В мои планы не входило надолго задерживаться в Крыму. Встречусь с Грейгом и, если сложится, с Шайтаном. И поскорее отсюда, чтобы не подхватить лихорадку, о которой говорил Каррель.

Я бы и с Дибичем и Чернышевым сегодня не поехал. Но вся штука в том, что упомянутый Айбике Гезлев — это и есть Евпатория или Козлов, как его переиначили на русский лад наши солдаты, когда захватили. Луноликая меня уверила, что Шайтана там не найти, если он того не захочет. Что ж, посмотрим. Караимов там много, вполне может так получится, что кто-нибудь сдаст мне Исаака. Или он сам придет, поняв, что скрываться нет смысла.

— Что слышно о сезонной крымской лихорадке, Дмитрий Климентьевич? — спросил Тарасова, когда он пришел менять повязку.

— Свирепствует, — признался доктор. — В имении княжны Голицыной объявлен карантин.

— А в Евпатории? В Севастополе? Нет ли там вспышки какой-нибудь страшной болезни? — спросил я, опасаясь услышать положительный ответ.

Тарасов равнодушно пожал плечами:

— Насчет опасности в Евпатории или Севастополе не слышал. Но вы не волнуйтесь, государь, у меня есть хинная соль.

Хинин против инфекции лихорадки вроде гриппа? Это же примерно то же самое, как антибиотик против ковида. О времена, о нравы!

Немного успокоило лишь сообщение, что противоэпидемические меры приняты пока лишь на ЮБК.

Приступил к одеванию. Сперва серые рейтузы с красными лампасами, потом сюртук с белым подбоем. Сапоги сели как влитые. Я даже с удовольствием притопнул по полу каблучком.

— Хороши, да? — догадался Завитаев. — Молодец этот Ронкетти, хоть и итальянец. Сказывали мне, был такой случай. Прохудились у маршала Мюрата сапоги, и стал он кричать везде, что придется ждать, пока из Парижа новые привезут. А дело было в родном городе Ронкетти. Рассердился мастер и отослал королю один левый сапог. Тот примерил, пришел в восторг и потребовал правый. А Ронкетти отказался отдавать: «я вам один сапог прислал, чтоб доказать, что наши мастера не хуже парижских. А шить вам сапоги не буду».

— Хороший анекдотец, — усмехнулся я. — Ты еще скажи, что сапожник обозвал Мюрата трусом и подлецом.

— Чего не слышал, того не слышал. Говорю все как есть взаправду, — надулся слуга.

Я поймал себя на мысли, что мне пока трудно исполнять роль Александра. Никак не мог поймать нужной тональности в общении со слугами.

И вообще, слишком много противоречивого сплелось в этом русском царе — и перманентное желание нравиться, и лукавое византийство, и потребность в близком друге, которому хотелось излить душу. Таковыми в разные периоды стали его первый учитель, республиканец Лагарп, позже ректор дерптского университета физик-философ Паррот и, наконец, Юлиана Крюденер. Довольно странный набор, к которому следует прибавить тоскливое одиночество последних лет жизни, состояние, близкое к глубокой депрессии.

— Байков коляску уже запряг, — доложил Завитаев. — И запасная готова. Также ожидает фельдъегерь Масков. Его превосходительство генерал-лейтенант Дибич, как всегда, с вами?

— Хорошо, — согласился я.

Он подал мне походную фуражку, пояснив, что переоденусь в парадное на хуторе перед Евпаторией.

— Гоф-фурьер Бабкин с метрдотелем уже выехали вперед спозаранку, чтобы все подготовить.

Данила Григорьевич? Снова свидимся?

Я вышел из опочивальни-кабинета в обеденный зал, где вчера пировали.

Меня ждали.

У зевающего Дибича уже были готовы все бумаги, включая письмо Аракчееву. Видимо, все ночь работал.

Я присел подписать.

Пришлось изрядно помучиться. Царская роспись была изрядно витиеватой. Впрочем, я уже привык решать такие проблемы, и гусиные перья не были помехой.

Офицер из канцелярии Дибича запечатал конверты и один, для Аракчеева, вручил фельдъегерю. Он тут же убрал его в нагрудную сумку.