Я сделал себе зарубку в памяти, чтобы после войны в местах, зараженных малярией, начали сажать эвкалипты. Была еще какая-то рыбка, отлично пожирающая личинки комаров, но хоть убей не помню ее названия.

Отпустил лейб-медика, и сразу за ним принял генералов Петра Горчакова и барона Остен-Сакена. Они завершили рассмотрение дела адмирала Меншикова и были готовы отчитаться.

— Ваше Величество, — виновато пряча глаза, докладывал барон. — Мы столкнулись с непреодолимой трудностью. Отсутствуют правовые основания для осуждения за преступное бездействие. Да и доказать. что он действовал сознательно и злонамеренно трудно.

— Просчеты в руководстве боем, нерешительность, спорные приказы и провалы — все это было, но такова доля любого главнокомандующего, — поддакивал Горчаков.

Все понятно. Зря я делал расчет на их личную заинтересованность. Ворон ворону глаз не выклюет. И в Российской империи фигуры, подобные Меншикову, имеют серьезный защитный барьер. В народе его прозвали «Изменщиков», но кого это волнует?

Я обвел взглядом генералов, вылавливая следы смущения. Тщетно. Они скорее волновались за невыполненное царское задание, не более того. Зря я понадеялся на честность Ерофеича.

— Единогласное решение военно-судной комиссии?

— Его высокопревосходительство адмирал Нахимов остался при отдельном мнении, указав в протоколе, что при затоплении кораблей с них в спешке не успели свезти на берег ценную артиллерию, порох и снаряды — всё это ушло на дно. Он называл это решение бессмысленным уничтожением собственных боевых средств.

— Что ж, — вздохнул я. — Наложите на Меншикова штраф. Пусть из личных средств восполнит все потери военного имущества.

Генералы чуть челюсти на пол не уронили. Это какие же деньжищи!

— До выплаты наложить арест на движимое и недвижимое имущество Светлейшего, — поставил я точку на приговоре.

Сказать, что меня разочаровали, — не сказать ничего.

А что поделать? Это только со стороны кажется, что царь всесильный владыка.

Быть может, так было при Павле, но при Александре и, тем более, при Николае все изменилось. Кодификация законов, проведенная Сперанским, вроде как не ограничила Императора как единственный источник власти. Но в то же время «Свод законов» объявлял, что управление страной осуществляется строго на основе законов, исходящих от его власти. И Николай жестко придерживался этого правила.

Окей, не вышло прибить князюшку рукой Фемиды, будем бить рублем. Тоже метод. Скупердяй Меншиков этого не переживет.

Очередное разочарование меня постигло на следующем докладе. От флигель-адъютанта Герштенцвейга.

Просто день такой, что ли?

Полковник доложил, что поиски в Евпатории Исаака Шайтана и его дочери Айбике не увенчались успехом. Есть основания полагать, что они выехали в Варну во время эвакуации жителей.

— А Бобович? Что он говорит?

Герштенцвейг развел руками:

— Гахам Симха Соломонович скоропостижно скончался в своем имении близ Карасубазара. От болезни, — уточнил, предупреждая мой вопрос.

Вот ведь непруха! Все концы в воду.

Ну на нет и суда нет. Придется смириться с неизбежным.

Отпустил полковника отдыхать.

— Ужинать будете или сперва генерал Липранди? — уточнил Осип Иванов.

— Прибыл? Проси.

Иван Петрович вторгся в палатку, как бык в родное стойло. Привык к царским аудиенциям, бывая у меня чуть ли ни ежедневно.

Ознакомил его с сообщением от мадам Калергис.

— Что будем делать?

Липранди-старший не ответил. «Ел» меня глазами, уже зная, что предложу. Был раньше разговор, теперь пришло время действовать.

— Твой человек в штабе французов. Насколько далеко он может зайти?

— Убийство Пелисье? Вы этого хотите, государь?

— Именно.

— Это можно устроить.

8-го июня на люнете, прикрывающим спуск в Килен-балку, был ранен в ногу штуцерной пулей генерал Тотлебен. Рана оказалось неопасной, хоть и неприятной — при загруженности Эдуарда Ивановича требовалось постоянно перемещаться от бастиона к бастиону.

Враги радовались недолго. На следующий день в штабе главнокомандующего французского экспедиционного корпуса прогремел взрыв. Генерала Пелисье разорвало на мелкие кусочки. Из-под завалов здания с трудом извлекли серьезно пострадавшего Боске.

Он-то и сообщил, что виновником происшествия стал перебежчик фон Реймер, которого высоко ценили за знание психологии русского солдата. Именно он привел в действие адскую машинку, которую принес на совещание.

Пелисье страстно желал постичь душу простых Иванов, которых ценил за непонятное упорство. Искал способы его победить. Вот любопытство его и сгубило, как ту кошку.

Руководство обезглавленной армией взял на время генерал Джеймс Браун, 7-й граф Кардиган, сменивший еще весной лорда Раглана. Но очень ненадолго.

Через неделю из Константинополя срочно вернулся отставленный за излишнюю осторожность Канробер. Его за глаза называли «немощным Робертом», а его любимые фразы «нельзя всего делать вдруг» и «без риска для войск» буквально ненавидели и часто цитировали не к месту.

— Жак, ты вынес ночной горшок?

— Нельзя все делать вдруг.

— Ты уж постарайся. Но без риска для войск.

Канробер оправдал всеобщие ожидания. Активная фаза боев за Севастополь завершилась.

И потянулись месяцы мерзкой рутины противостояния. Обе армии замерли — ни туда, ни сюда. С ежедневным потерями от стычек, обстрелов и болезней.

Союзное командование ясно понимало, что осадой уже и не пахло, что оно могло лишь попытаться разрушить укрепления Южной стороны. Которые русские тут же восстанавливали.

У нас же не хватало сил, чтобы сбросить в море 170-тысячную армию интервентов. Она укрепилась на своих позициях не хуже нашего, и ее постоянно снабжали и подкрепляли по морю.

Впрочем, и наше снабжение серьезно выправилось, вплоть до поставок нарезного оружия.

Когда начал вникать в вопросы обеспечения армии винтовками, то к своему несказанному удивлению обнаружил странное. За 1853–1855 гг. тремя оружейными заводами в России было произведено 98 тысяч нарезных ружей, а в арсеналах переделано 217 269 нарезных и гладкоствольных ружей. Капсюлей выпущено 80 миллионов и в запасе имелось 62,2 миллиона штук. Почему до моего вмешательства в управление армией большинство солдат в Крыму были вооружены гладкостволом с кремниевым замком?

На этот вопрос мне никто не мог убедительно ответить. Ссылались на то, что лучшее оружие шло в гвардейские полки, охранявшие столицу, на плохие дороги, на медлительность интендантских служб.

По-моему, объяснение следовало искать в генеральских головах. Назначенный в Южную армию генерал-адъютант Лидерс написал мне к концу лета: «нахожу, что почти нет таких генералов, которые могли бы командовать в военное время самостоятельными отрядами».

Звучало как приговор.

Если к этому добавить, что вышеназванные заводы работали на износ и требовали скорейшей модернизации, то перспективы наши выглядели плачевно. Войны на истощение мы не потянем.

Хорошо хоть в Вене об этом не знали, с тревогой наблюдая, как перевооружается и усиливается русская армия. И как тают надежды союзников на скорое победоносное завершение кампании.

Их продолжали преследовать неудачи — провал штурма Свеаборга на Балтике, потеря Карса и окружение Эрзерума в Анатолии, бесславный поход в Гурию корпуса Омер-паши. Высокая Порта рыдала и умоляла закончить войну. Ее пока не особо слушали, но нехороший звоночек прозвучал.

Франц-Иосиф в таких обстоятельствах дал укорот министру Буолю и предложил воюющим сторонам посредничество Вены. Причем, без всяких ультиматумов. Кажется, мое письмо прошибло его до печенок. А тут еще финансовый кризис разбушевался, вызвав стремительный обвал австрийских бумаг.

Союзники моментально оценили, как сменилось настроение в лоскутной империи. Сообразили, что на планах сделать ее союзницей можно ставить крест. Начали искать выход из сложившейся ситуации.