Участились секретные переговоры с участием княгини Ливен. Она провела ряд встреч с высокопоставленными французами. На одной из них впервые прозвучала фраза о сепаратном мире.

В последних числах августа англо-французская эскадра попыталась пробиться к Николаеву. Маленький форт Кинбурн, казалось, был обречен. К нему подогнали три плавучие блиндированные батареи и долго расстреливали.

Потом десант.

Полковник Чебышев к нему подготовился. Кинбурн был давно не тот, каким выглядел в начале зимы. Не каменная древняя крепость, а целая система земляных укреплений с блиндажами и скрытыми батареями. Форт бился восемь дней, потерял треть гарнизона, но так и не выбросил белый флаг.

После этого Канробер неожиданно запросил переговоры. Лично со мной.

Мы встретились на нейтральной полосе, скрывшись от посторонних глаз в изящном шатре, разбитом на перепаханном снарядами поле. Этакий аленький цветочек в мрачном мире Мордора.

Франсуа Канробер, одутловатый и немного театральный, оказался излишне многословным. Долго распинался по поводу поразительного мужества русских и храбрости своих воинов.

Наконец, соизволил перейти к делу.

— Ваше Величество! Так дальше продолжаться не может. Столько прекрасных сынов Франции сложили головы ради недостижимой мечты! Столько ваших подданных нашли последний печальный приют в окрестностях Севастополя! Это бесчеловечно!

— Давайте, генерал, говорить без обиняков. Мы в тупике. Выход из него один — найти взаимоприемлемые условия для мира.

— Если бы это было так легко! Мой император, ему нужно что-то дать. То, что народ Франции оценит, как свидетельство успеха. Что касается Лондона, то полагаю, что его удовлетворит создание независимой Черкесии. И, конечно, нужны гарантии безопасности Турции. Ограничение численности русского флота на Черном море — это можно взять за основу.

Я захохотал и долго не мог успокоиться.

Канробер терпеливо ждал, поигрывая бокалом с легким игристым вином. Французы постарались — перед встречей раскинули в палатке скатерть-самобранку с винами и легкими закусками.

Я ни к чему не притронулся. Если хотел промочить горло, использовал свою фляжку с водой.

— Что вас так развеселило, Ваше Величество? — вежливо спросил Канробер, когда я успокоился.

— Что? Да сама мысль о независимой Черкесии. Кто составит ее правительство? Военный министр Англии побывал на кавказском побережье, провел переговоры с вождями и убедился, что у них нет ни лидеров, ни единства. Кучка воинственных племен, где каждый тянет одеяло на себя. Пальмерстону пора бы уже перестать надувать щеки на ровном месте.

— Вы хорошо информированы. Снимаю шляпу перед вашей разведкой.

— Забудьте, генерал, об англичанах. После того, как они занялись работорговлей, вывозя из Грузии мальчиков и девочек, моих подданных, нам не о чем с ними разговаривать.

— Это турки! — попытался возразить француз и затряс своими неряшливыми патлами.

— Это английские шкиперы! На их кораблях детей везут на невольничьи рынки Константинополя!

Канробер поморщился. Знал, что я прав.

Эта история наделала много шума в Европе (мои агенты постарались), и жалкие оправдания Лондона лишь укрепили неодобрение мирового общественного мнения. Россию привыкли изображать монстром — теперь таковым выглядел высоконравственный Туманный Альбион.

Французам хватило ума не вляпаться в эту кучу дерьма.

— Мое правительство потребовало от султана запретить работорговлю в турецкой столице, и соответствующий фирман вот-вот появится.

— Ну так будут торговать в других портах. Нет, такое не прощается. Англичане свое получат. Скоро увидите. Так получат, что забудут о войне с нами, о вашем союзе. Им будет не до того.

— Что вы имеете в виду? — всполошился Канробер.

— Бакалым, как говорят турки. Посмотрим, — туманно пообещал я. — Давайте вернемся к нашим баранам. К условиям мира. Мне есть, что вам предложить.

То, что я озвучил под глубочайшим секретом — только для передачи Наполеону III — оказалось для генерала абсолютным шоком. Такого он не ожидал ни при каких обстоятельствах. Мое предложение казалось ему чем-то святотатственным, ломающим любые шаблоны.

Мне пришлось повторить его дважды, прежде чем он осознал, что ему не послышалось.

— Чему вы удивляетесь, генерал? Да, я готов отречься от престола в пользу сына, известного либеральными взглядами. Формально император Франции сможет торжествовать и уверять весь мир, что благодаря ему самый ужасный в истории человек, царь Николай, тиран и деспот, душитель свободы, практически свергнут. Европа теперь может вздохнуть спокойно и, засыпая, быть уверенной в том, что, проснувшись, не окажется во власти русского кошмара. Что возмездие за 48-й год свершилось.

На Канробере был расшитый двойным золотым шитьем мундир со стояче-отложным «саксонским» воротником. Он не давил шею. Однако генералу почему-то перестало хватать воздуха. Тяжело дыша, он впился губами в край бокала, жадно всасывая шампанское.

Я его понимал.

А он меня — нет.

Ни за что на свете не поймет ни он, ни кто-либо еще моих подлинных мотивов. Все будут уверены, что я принес себя в жертву в связи с крайними обстоятельствами. Возможно, кому-то придет в голову утверждать, будто Николай был и остался рыцарем без страха и упрека, принявшим судьбу как подобает, с открытым забралом.

Но это вряд ли. Уж больно «союзники» постарались, выставляя меня исчадьем ада.

Пропаганда! Они ею владели виртуозно и уделали Россию в информационной войне с разгромным счетом. И не отступят. Сразу объявят на весь мир, что победили.

Россия так думать не будет. Она будет считать — и по праву! — что победили как раз мы. Выстояли против крестового похода Европы. Не отдали ни пяди своей земли. Еще и Баязет оставили за собой — я это условие оговорил отдельно.

Поймут ли меня соотечественники?

Тоже вряд ли.

Откуда им знать, что мною движет?

Между тем, все довольно просто. С моей точки зрения.

Ни при каких обстоятельствах я не хотел, чтобы Николай вошел в русскую историю как победитель.

Не заслужил!

Он сделал все для национального позора. Довел страну до края. И после этого ему лавровый венок?

Черта лысого! Нет! Ни за что!

Публичное покаяние, а затем отречение — вот что для себя наметил.

Если этого не сделаю, если займусь после войны реформами, все забудут о прошлом. И начнут превозносить имя Николая.

А я этого не хочу.

Это не трусость, не отступление, а осознанный выбор перед судом истории. За все в этой жизни положено платить. Даже царям.

Особенно царям.

Тем более, если цена — справедливый, а не унизительный мир.

Пусть дальше рулит Александр, а я побуду серым кардиналом. Если, кончено, сын не взбрыкнет.

— Ваше Величество! — Канробер отлип от бокала и собрался с мыслями. — У меня нет слов! Такое предложение все меняет. Уверен, что в Париже оно будет принято с восторгом.

Мы быстро договорились о последующих действиях. О временном прекращении огня, о согласовании деталей будущего мирного договора, об обмене пленными, о снятии ответственности за военные преступления и о многом другом.

Канробер покинул шатер в приподнятом настроении. Тут же умчался в Константинополь, чтобы обсудить с императором по телеграфу мои предложения.

Они были приняты. Французы заглотили приманку. Даже Лондон не стали спрашивать.

Половина осени прошла в согласовании деталей. Переговоры шли в Петербурге, Вене и даже Одессе.

Глава британского кабинета Лорд Абердин и вошедший в коалиционное правительством лорд Пальмерстон негодовали. Они отказывались от участия в обсуждениях, поставив свой немногочисленный отряд под Севастополем в сложное положение. Графу Кардигану пришлось делать хорошую мину при плохой игре и, взяв на себя ответственность, молчаливо присоединиться к перемирию на севастопольском фронте.

Все изменилось в октябре. Англичане вдруг превратились в паинек и соглашались на любые условия, предоставив французам разруливать с мирным договором. Их флот спешно покидал Черное море.