Мы заняли старый королевский замок, и в его большом Сенаторском зале собралась знатная толпа магнатов и шляхтичей. По-моему, они балдели от своего выпендрежа: самого русского царя у ворот заставили ждать!

У меня с собой была еще домашняя заготовка. Очень подходящая к данному случаю. В самый раз, чтобы панов в чувство привести. Известие о том, что Галиции им не видать как своих ушей.

Голые стены зала напоминали о последнем разделе Польши. Раньше их украшали гобелены короля Сигизмунда Августа, но их вывезли в Петербург, после того когда с Речью Посполитой было покончено.

Некрасиво вышло. Надо бы их вернуть.

Среди собравшихся на черно-белом мраморном полу я разглядел Тадеуша Костюшко, прибывшего из Парижа и вошедшего во Временный Политический совет. Он мило со мной раскланялся, дав понять, что обещание, данное при его освобождении, не забыто.

Я известил шумное собрание о признании Парижем и Веной нового польского государства. От Кракова до Брест-Литовска, включая Люблин. Вся австрийская восточная Польша. Про Галицию сказать не успел.

Вопли радости, звон сабель, вздернутых к кессонному потолку.

Когда-то роскошный, он сильно обгорел во время пожара в XVII веке. Погибла большая часть рельефных изображений голов реальных людей из свиты короля. Из 194 портретов уцелело лишь 30. Чем не символ того, что случилось с Польшей?

Мое сообщение о судьбе Галиции напомнило панам о национальной трагедии. Шум усилился. Охрана сплотилась вокруг меня. Все знали, что замок набит русскими солдатами, и Политсовет дал гарантии моей безопасности, однако ж ляшским горячим головам никто не указ.

И тем паче «Указ о запрете владения православными крестьянами лицами иных конфессий». Он вообще оказался за гранью. Я понял, что зачитывать его перед всем залом оказалось плохой идеей и поспешил ретироваться.

Политсовет юркнул за спины моей охраны, и мы вместе, кое-как проснувшись в дверь, направились в Зал Послов, чтобы спокойно все обсудить. Оставшихся панов заблокировали солдаты, выставив штыки.

— Пусть охладятся, я им окна открыл, — сообщил догнавший нас Костюшко.

Он был заражен странным весельем. Хихикал без причины, злорадно поглядывая на соратников.

— Что лыбишься, пан? — сердито спросил его Адам Чарторыйский. — Повода для смеха вроде не наблюдается.

— А я вам говорил: освобождайте крестьян. Сами. Не ждите, — вздернул курносый нос Тадеуш и участливо посмотрел на магнатов. — Ловко вас русский царь переиграл. Раскололась Речь Посполитая, не собрать. Литва теперь отрезанный ломоть.

— Это от чего же? — удивились магнаты. — Все на дыбы встанем. Галичане…

— Что-то я не слышал об униатах, — подсказал Костюшко. — Украинское быдло никто не требует освобождать.

— Вот дьявол! — в сердцах воскликнул Потоцкий. — Получается, нас в Литве никто не поддержит? Остальной Польше и дела до нас не будет.

— Князь! Не зарывайся! — сердито одернул я магната. — Ты мой подданный. Не смей при мне о рокоше толковать. И без меня не смей!

— Какой рокош, Ваше Императорское Величество! Его же теперь собственные крестьяне на вилы поднимут! — не прекращал насмехаться Костюшко.

— С вас станется и в Варшаве бузу затеять.

— А как же без Варшавы? Мы думали…

— Что вы думали, милостивые государи? Что я поддержу мятеж против своего друга, прусского короля?

— А как же…

— Что ж вы такие торопыги! Не успели свободу обрести, уже за сабли хватаетесь. На Берлин! Даешь Вроцлав! Головы включите. Вас же раздавят как муху.

— А как же нам быть? Нам без Великой Польши жизнь не мила!

— Дайте мне за вас все решить. Думаете вы Берлину не надоели? Да он уже не знает, как от вас избавиться! Хочу предложить ему австрийскую Силезию взамен Великой Польши. Французы согласились. Теперь очередь Берлина. Если будете путаться под ногами, палец о палец за вас не ударю.

Поляки призадумались.

На словах все просто. А на практике? Как удержать своих людей? Кипит кровь в венах у шляхетства, кружат голову открывшиеся перспективы. Все понимают, что Краков, Люблин — лишь первый шаг. Одна древняя столица, обретшая независимость, и город, где была создана Речи Посполитая — это скорее насмешка над польским делом. Что будет и второй, куда значительнее.

А еще литовские магнаты волком глядят. Эти могут переметнутся к моим врагам, если им обещают вырвать Литву из-под власти русского царя.

Может, я поторопился с указом?

Прочь сомнения. Мне нужно сцементировать свою империю. Если Наполеон увидит нашу силу, трижды призадумается терять меня как союзника. Лишь бы хватило времени на столь серьезные социальные преобразования.

Пока члены Политического совета спорили между собой, я, чтобы отвлечься мысленно вернулся к разговору с претендентом на королевский трон Венгрии, графом Эстерхази. Вот же задачку мне задал Ференц!

Глядя на курносый нос Костюшко, можно скорее допустить, что это он Екатерину Алексеевну наградил ребенком по имени Павлик. С Эстерхази у меня никакого сходства. Впрочем, как и с Салтыковым, которому светская молва и намеки Екатерины приписали отцовство Павла.

Если же признать, что Ференц не солгал (я практически был уверен, что его папаша все выдумал), остается один вариант. Этот дурацкий нос мог появится в результате болезни, вызвавшей сильное натяжение мышц лица. Изначально ведь его не было. Память Павла хранила воспоминание, что в 16 лет он пережил тяжелый недуг и черты его исказились необратимо.

Тогда что же получается? Отцом мог быть и Петр?

Тогда мое путешествие не закончится в теле Павла?

Так, стоп! Петр же не короновался! Его посмертно короновал Павел, нацепив корону на череп.

А с чего я взял, что это играет какую-то роль? Словам Шайтана, особенно переданным через дочку, нет веры ни на грош. Любой вариант возможен…

— Мы согласны, государь! — выдернул меня из потока размышлений Костюшко.

— Согласны — с чем? — оплошал я, как нерадивый ученик на уроке, прослушавший рассказ учителя.

— Согласны подождать.

Я откашлялся и с пафосом провозгласил:

— У вас есть еще национальный характер, есть родной язык, и вы по праву гордитесь древностью своего славного прошлого. Верните же себе национальное бытие! Станьте теми, кем были когда-то! И выберите себе короля.

— Ваше Императорское Величество! У нас уже есть кандидат, и вам он прекрасно известен, — заносчиво высказался Чарторыйский и со значением посмотрел на Костюшко.

Несложно догадаться, что хотели они цесаревича Александра. Из шкурного интереса и простого расчета, что ради старшего сына я расстараюсь, а они получат по максимуму польских земель.

Их планы, конечно, серьезно спутали мой указ о запрете владения православными крестьянами лицами других конфессий и решение об аннексии Галиции. Впрочем, ничто панам не мешало в будущем переиграть, заранее обработав в нужном духе моего старшего сына. Не дожидаясь, пока он взойдет на трон.

— Если отдам вам Сашу, он потеряет право на российский престол, — сообщил я.

Поляки сразу поскучнели. Больше всех — Чарторыйский.

Лишь Костюшко воспринял мои слова безразлично. Подозреваю, что он после своего путешествия в Америку и Францию, мечтал о республиканском образе правления. Не о бывшей шляхетской республике, которая прокутила свою честь и славу предков. А о демократической республике с равенством сословий.

Мечтал, но помалкивал. Не та компания, чтобы делиться сокровенным.

И я не имел желания выкладывать все карты на стол, понимая, что нас ждут трудные времена.

Проблемы не заставили себя ждать. Не успел я покинуть Краков, как началось. От разведки поступали все новые и новые неприятные сведения.

Активизировались англичане. Преимущественно в Пруссии, Прибалтике и Петербурге. Макаров мне докладывал, что его подозрения насчет купца-грека оправдались. Именно через его фирму выстраивалась конспиративная цепочка от Невского проспекта до стен Кенигсберга.