Привстав на цыпочки, я быстро клюнула его в плотно сжатые губы. Они оказались горячими и сухими. Станислав рвано выдохнул, стиснул меня, вдавливая в свое тело, на долю мгновения углубил поцелуй и — оттолкнул с тихим, мучительным стоном.

Я, не оглядываясь, бросилась к выходу. Но в дверях обернулась.

Его уже не было у окна. Он исчез так же бесшумно, как появился.

В коридоре я глубоко вдохнула, приводя растрепанные чувства в порядок, поправила складки на платье и не спеша двинулась обратно к гостиной.

Вернувшись на свое место, я намеренно не смотрела в сторону Дуняши. Хотя и отметила, что та стоит у стены, хмуря брови.

— Долго же ты, Мари, — проворчала тетушка, тоже косясь в ее сторону.

— Задержалась, — ответила я и прикрыла веером торжествующую улыбку.

Вечер продолжался. Играла музыка, один танец сменял другой, пары кружились. Я смотрела на них, но не видела. В голове продолжал звучать голос Станислава: «Я сделаю все, что в законах и вне их, чтобы мы были вместе».

А на губах все еще чувствовался вкус поцелуя — быстрого, жадного и запретного.

Домой мы вернулись глубокой ночью. Как только камеристка сняла с меня платье, обтерла губкой и подала рубашку, я отпустила Груню, легла в постель и долго смотрела в темноту над собой.

Сон не шел. Раз за разом в памяти прокручивались слова Станислава. Обжигающие прикосновения его рук. Его взгляд. Его губы.

Уснула я, только когда уже стало светать, а проснулась от настойчивого стука в дверь.

— Княгинюшка! — услышала взволнованный голос Груни. — Тут вам письмо, говорят, больно важное, с печатью!

— Неси, — зевнула я, садясь на кровати.

Вместе с Груней вошел лакей. В руках он держал серебряный поднос, а на подносе белел конверт из плотной бумаги, запечатанный малиновым сургучом.

— Откуда? — спросила я, разглядывая четкий оттиск.

В центре — православный крест, вокруг него — веточки то ли малины, то ли ежевики. По кругу шли строгие буквы, без завитков: «Св. Пр. Синод».

— Из Синода, ваше сиятельство, — лакей поклонился и вышел.

Я перевернула конверт, чувствуя, как шершавый сургуч царапает пальцы. Печать хрустнула сухо, как ветка, и сердце ухнуло вниз.

«По делу о расторжении брака княгини Марии Ивановны Барятинской с князем Михаилом Сергеевичем Барятинским...» — скупые казенные строчки запрыгали перед глазами. В висках застучало.

Я пыталась вникнуть в написанное, но смысл ускользал, только короткие фразы как пули врезались в мозг: принято к производству... назначено слушание... публичное покаяние...

Похоже, Мишель уже дал согласие на развод, но представил себя оскорбленным мужем, чья жена сбежала с любовником и опозорила его имя. Теперь Синод требует от меня признания вины в нарушении супружеского долга.

— Что там, душечка?

Голос тетушки прозвучал так неожиданно, что я вздрогнула и едва не выронила бумагу. Даже не заметила, когда она успела войти.

Я молча передала ей письмо.

Елизавета Ивановна пробежалась по строчкам. Затем воскликнула со смесью ужаса и восторга:

— Приняли! Машенька, счастье-то какое! Только… что значит «публичное покаяние»? Ты не должна ни в чем каяться! Это он тебе изменял!

— Что позволено Юпитеру… — вспомнила я древнюю поговорку.

— Это муженек твой, что ли, Юпитер? — тетушка уперла руки в бока. — Петух он гамбургский, вот он кто! Не будешь ты ни в чем каяться, нет на тебе вины. Садись сейчас же, пиши прошение на имя императора. Я подниму свои связи. Мы будем жаловаться! Искать защитников!

Но я остановила ее, покачав головой:

— Не надо. Если это единственный способ добиться развода — я готова покаяться в чем угодно.

Она осеклась и глянула на меня как на душевно больную — одновременно и с болью, и с жалостью.

— Машенька, ты в своем уме? Хоть понимаешь, какими будут последствия? Тебя могут выслать из Петербурга! Неверных жен общество не любит!

Я улыбнулась:

— Не страшно, тетушка, поверьте! Все что угодно, лишь бы подальше от Мишеля!

Тетушка покачала головой, вздохнула, еще раз перечла письмо и сказала строго:

— Вот что, есть у меня давняя приятельница, ее сестрица замужем за оберпрокурором Синода… Навещу-ка я ее и постараюсь разузнать, что там на самом деле происходит. А ты, Маша, дома посиди. Сюда обалдуи эти никого не пустят, да и некуда тебе пока ездить…

Я не возражала.

Мне казалось — еще чуть чуть и сердце вылетит из груди и запоет как птица. Подумаешь, написать покаянное письмо и постоять с потупленными глазами где-нибудь перед десятком старых чиновников! Выдержу! Главное, что я стану свободной от Барятинского и… возможно сумею связать свою судьбу с Мещерским!

Груня радовалась моему хорошему настроению — подала новенькое домашнее платье, уложила волосы в пышные косы, прикрыла их чепчиком. Дуняша с ледяным выражением на лице принесла чаю и даже присела в книксене.

Я провела день так, как мне хотелось. Перебирала книги в маленькой домашней библиотеке тетушки, любовалась цветами в альбомах, изучала образцы вышивки в настоящих «альбомах рукоделия для молодой хозяйки». После обеда села за клавесин и отпустила тело, надеясь, что Мари сумеет что-нибудь исполнить. Как ни удивительно — сработало. Я какое-то время просто перебирала непривычно шероховатые клавиши старинного инструмента, вслушиваясь в мягкие тона шелковых струн, по которым били бархатные молоточки.

Увы, эйфория длилась недолго.

Ближе к вечеру вернулась встревоженная тетушка. Я вышла ее встречать и неприятно удивилась — Елизавета Ивановна осунулась и выглядела старше.

— Машенька, ангел мой, — сказала она, отдавая лакею перчатки, бархатную сумку и вычурную шляпу. — Я поднимусь к себе, умоюсь, капли приму. А ты распорядись, чтобы чаю подали погорячее, да с ромашкой и мятой.

Я поспешила на кухню. Конечно, не принято гостям хозяйничать в доме, но коли сама хозяйка попросила — ничего страшного. Слуги любили Елизавету Ивановну и ждали, так что самовар уже стоял на пороге, сыто побуркивая кипятком. Кухарка тотчас принялась ставить на широкий поднос «парочку» — чайник с кипятком и чайник с заваркой, молочник, розетку с медом, розетку с маслом, плетенку с теплыми еще изюмными булочками, блюдце с ломтиками холодной говядины, соленые огурчики, хлеб. Кажется, «чай» в этом доме понимали как «легкий ужин».

Лакей отнес поднос в гостиную, расправил плед на кресле, подкинул дров, поправил экран.

Тетушка спустилась стремительно, благоухая анисовыми каплями. Села в кресло и попросила:

— Машенька, налей мне чаю, руки дрожат.

Я поспешила выполнить просьбу, добавила ложечку меда, как любила Елизавета Ивановна, и уставилась на пожилую даму в ожидании.

— Побывала я у Екатерины Саввишны, — вздохнула тетя. — Удалось поговорить с ней без прикрас. Нельзя тебе, Машенька, вину на себя брать. Никак нельзя.

Я успела налить себе чаю, но тут же поставила чашку на стол — так задрожали руки.

— По указу Синода тот, кто возьмет вину на себя, в новый брак вступать не имеет права, — почти прошептала Елизавета Ивановна. — Семь лет.

Я вздрогнула. Помнила, что «просто жить вдвоем» в это время нельзя — запишут в неприличные женщины, и рухнет не только репутация самой Мари, но и ее семьи. Мещерский, конечно, мог бы презреть условности, увезти меня в глушь, но вспомним Анну Каренину. Ничем хорошим это не кончится.

— А самое страшное, — продолжала тетушка, нагоняя почти инфернальный ужас, — три года до причастия не допустят. Три года, голубка моя.

Тут меня слегка отпустило. В своем времени я и в церковь-то не ходила. Что мне этот запрет? Но здесь — это тоже удар по репутации, хоть не смертельный. Выдержу.

На всякий случай я спрятала лицо в ладонях, чтобы тетушка не заметила моего облегчения. Однако оно было недолгим. Грудь сдавило от всколыхнувшейся злости.

Мишель — настоящий мерзавец. Обтяпал все так, чтобы выставить жену изменницей, а сам наверняка женится, как только получит бумаги из Синода.