Цесаревич тонко уловил этот момент и позвал меня в Гатчину на рыбалку, которую обожал больше охоты. Мы здорово сблизились за последние месяцы, и это приглашение, как лакмусовая бумажка, показало, что семейный кризис остался позади.

Эта страсть к рыбалке позже, уже в бытность Саши на престоле, подарила истории мем: «Когда царь ловит рыбу, Европа может подождать».

Но мало кто знал, что его подлинной страстью была не удочка, а лучение щуки. Этой забаве он отдавал себя всего без остатка, когда выпадала возможность. Выходил за полночь на лодке и бил острогой одну рыбу за другой до рассвета, умудряясь загарпунить до пятидесяти штук. Не только на гатчинских озерах, но в Дании, куда часто ездил.

Ночная гладь воды под светом звезд была похожа на черное зеркало. Парковый лес на берегах в темноте выглядел таинственно и незнакомо. Величавая тишина, еле-еле нарушаемая осторожным плеском весел и шорохом падающих листьев, дарила ощущение полного покоя.

Я поерзал на банке, устраиваясь поудобнее. Влажная прохлада норовила забраться под шинель, и термос с горячим чаем невольно притягивал глаз. Сентябрь как-никак. Но есть свой плюс. Вода не парила, оставалась прозрачной — то, что нужно для лучения щуки.

Вместе с егерем, который будет светить факелом, на носу лодки стоял Саша в фуражке, светлой тужурке и широких штанах, заправленных в сапоги, — он заодно демонстрировал мне придуманную им новую форму. Трехметровую острогу сын ласкал в ладонях так, как держат что-то особенно дорогое — так дети хватаются за любимую игрушку.

Ко мне лицом сидели на веслах Шереметев и еще один офицер, фамилии которого не запомнил. Адъютант Саши смотрел на меня странно. Словно порывался что-то сказать, сдерживаясь из последних сил.

Мне это не нравилось. Но страха не было. Спокойствия придавал сидевший за спиной мой телохранитель, поручик Домерщиков. Его я особо привечал — после того, как он с Юрьевичем в карте жизнью рисковал на Екатерининском канале и отстреливал бомбистов.

— Поджигай, — одними губами приказал сын.

Вспыхнул факел. Маленькое рукотворное солнце поплыло впереди лодки, притягивая рыбу на поверхность и ослепляя ее.

В мгновение все переменилось. Таинственная тихая красота ушла. Саша ударил в воду внезапно, как гитарист по струнам. Разрывая тишину и водную гладь. Выдернул острогу. На хитром лезвии билась огромная, как мне показалось, щука.

Ее ловко скинул с железа егерь. Что-то проделал — и сильное тело рыбины обмякло, прекратив трепыхаться.

Егерь, не тратя зря время, тут же склонился над водой, вытягивая факел вперед. Шереметев с напарником шевельнули веслами, и лодка скользнула дальше, чтобы вывести Сашу на новую добычу.

Еще удар.

Острога ворвалась в воду как игла швейной машинки.

Раз — и нырнула.

Вынырнула — новая добыча.

Еще и еще.

Саша работал как автомат, выглядывая малейшую тень. Он не рыбачил в прямом смысле этого слова, не расслаблялся. Напротив, мощное тело все время в работе — лучение требовало и ловкости, и немалой силы. Лопатки двигались, создавая затейливый рисунок борьбы с жертвой. Скрутился, распрямился. Выдернул. Подался вперед, вглядываясь в прозрачную воду.

Краткий проблеск стального наконечника, всплеск. Круги на воде. Трепыхание пойманной щуки. Блеск тусклого серебра чешуи в ярком золоте пылающего факела. Шлепок — туша не меньше килограммов пяти бьет в дно лодки. Резкий запах азарта. И легкий болотный аромат, усиливающийся по мере накопления добычи.

— Устал! — признался Саша через несколько часов. — Отдохнем или кто-нибудь меня сменит? Ты, папа, как?

— Лучше на берегу у костра посидим.

Лодка устремилась к берегу.

Граф Шереметев подал мне руку, чтобы помочь выбраться на берег.

— Ваше Величество, извиниться хотел. Кто же знал, что все так обернется, — пряча глаза, высказался с чувством.

— Ты о чем? — лукаво уточнил я.

— Мои необдуманные слова… Ваша решительность… Мы, все, кто воевал в Болгарии, недоедал, замерзал, терял подметки по вине еврейских концессионеров, не можем вам теперь не рукоплескать.

— За Варшавским и Грегером с компанией стояли русские генералы. Им протежировали русские чиновники, защищали русские адвокаты. И в число жуликов, между прочем, попал князь Дмитрий Оболенский, шталмейстер и глава царских конюшен. На сухарях проворовался.

— Но его же оправдал суд в 79-м, — с горечью отозвался Шереметев.

— Следствие возобновлено в свете вновь открывшихся обстоятельств.

Я обошел замершего графа, не став спрашивать, что его связывало с генералом Комаровым. Или намекать на его участие в вероятном заговоре. Он только что приоткрыл мне причины. Полагаю, его и других офицеров из окружения цесаревича бесила вседозволенность и безнаказанность армейского ворья, вот они и ударились в комплот. Ныне, когда причины ушли, он снова превратился в того, кем был — в здорового консерватора. Да, есть и такие. Кто понимает важность перемен при условии сохранения крепких начал и твердого курса, но против бесшабашных реформ и политических вихляний.

Саша ждал меня у набиравшего силу маленького костерка. В стороне суетился егерь, разжигая костер побольше, чтобы сварить уху. Рыбы у нас, спасибо Саше, завались.

Я уселся в приготовленное раскладное кресло.

— Чудесно здесь. Покой. Тишина. Воздух пахнет прелой листвой. Спасибо, что вытащил, — искренне поблагодарил сына.

— Папа! Хотел поговорить. Твой новый вектор государственной реформы. Мне он импонирует. Земский собор. Это так по-русски, что бы ни говорил Победоносцев.

— Все не угомонится, старая перечница?

— Он младше тебя на девять лет! — рассмеялся сын.

— Есть такие люди, кто до срока стареет душой. А есть такие, кто считает себя вечно молодым. И не бережет здоровье. Пообещай мне, что будешь слушать врачей, а не отмахиваться, когда припрет.

— Смотри, — сын вытащил серебряную монету и, не сильно напрягаясь, согнул ее пальцами. — Я дуб крепкий, меня ветерком не сдуть.

— Ох, Саша, Саша! Здоровье — это такая ценность, которую потерять гораздо легче, чем кажется. Просто пообещай.

— Хорошо, — набычился сын.

— Эх ты, «бычок», — улыбнулся я и дружески похлопал его по плечу.

Он не обиделся. Мы поймали ту редкую минуту, когда все просто и ясно. Когда отец и сын чувствует себя не только родственниками, но добрыми друзьями.

Я вздохнул.

— Что, папа, не так?

— Не уверен, что обрадуешься, если объясню.

— Ты о чем?

— Я скучаю по младшим детям.

— Хочешь снова жить с Катишь? — в голосе сына чувствовалось напряжение.

— Ни то чтобы жить… Навещать. Ты же не будешь против? Вот как скажешь, так и сделаю. Мне куда важнее собственных желаний наше единство.

Александр неожиданно сдался:

— Как мужчина, тебя понимаю. И сочувствую твоему одиночеству. Не могу тебе мешать. Тем более год траура по маме прошел…

— В свет Катю не потяну, — тут же пообещал я. — В ноябре на празднике Георгиевских кавалеров царствующий дом будешь представлять ты вместе с Минни. Сошлюсь на болезнь.

Сын удивлённо на меня посмотрел. Александра II не без оснований подозревали в ревности к власти, а тут такое предложение! Ежегодное чествование 27 ноября георгиевских кавалеров считалось один из важнейших государственных мероприятий.

— Ты так изменился! Скажу честно: таким ты мне нравишься больше.

— Вот и чудно. Нам с тобой нужно быть едиными, как никогда. Предстоит ожесточенная борьба.

— Ты о чем?

— О декабрьской сессии Государственного совета, на котором будут приняты или отвергнуты Земский собор и правительственная программа решения крестьянского вопроса. Это будет судьбоносное заседание.

В царствование Александра II император нередко утверждал законопроекты, минуя обсуждение в Государственном Совете. Однако я не решился нарушать законный порядок в столь сложном случае, как новая правительственная программа реформ и введение нового органа в структуру государственного управления.