— У вас с автором похожий слог, — сказал он.

В бараке было тихо. За окном кто-то шёл по грязи, чавкая сапогами.

— Слог как слог, — сказал Ковалёв.

— Как скажете, товарищ майор, — сказал Бурмистров, собрал свои бумаги, оставил на столе черновик и вышел.

Он не спросил ничего и потом не спрашивал никогда, и Ковалёв, сидя над черновиком, подумал, что у него в полку теперь два человека, которые знают: один — потому что видел, как это писалось, а второй — потому что умеет читать.

Пока письмо шло в Москву, Ковалёв сделал то, что мог сделать сам.

Он издал приказ по полку.

В приказе было сказано, что при применении пункта четвёртого «Указаний» в полку устанавливается порядок: командир орудия открывает огонь на дистанции уверенного поражения цели, определяемой по таблицам и по указанию командира батареи, но не далее пятисот метров и не ближе той дистанции, на которой цель поражается. Что при появлении неопознанной машины командир орудия обязан немедленно донести о ней по команде, а огонь вести только по ходовой части и борту.

И отдельным пунктом: командирам батарей еженедельно доводить до командиров орудий все поступающие сводки по бронетанковой технике противника, с силуэтами и цифрами, под роспись.

Бурмистров прочёл приказ и сказал:

— Двадцать стволов.

— Двадцать, — согласился Ковалёв.

Это была вся арифметика. Его приказ действовал на двадцать орудий в одном полку. Серая книжка лежала в планшетах во всех училищах и на трёх фронтах, и никто не знал, сколько там стволов.

Ответ из Москвы пришёл двенадцатого мая, и Ковалёв вскрыл конверт, стоя у окна.

Ответ был вежливый, на половину страницы, за подписью, которой он не знал.

Ему сообщали, что его замечания по тексту «Указаний» рассмотрены и признаны заслуживающими внимания. Что предложенная оговорка будет учтена при подготовке следующего издания. Что издание второе, дополненное, утверждено к печати в марте сего года, отпечатано тиражом и разослано в войска и в учебные заведения, в связи с чем внесение изменений в текст настоящего издания нецелесообразно.

И последняя фраза — о том, что отдел просит его и впредь направлять материалы, представляющие практический интерес.

Ковалёв прочитал это дважды.

Потом сел и посчитал, потому что считать было привычнее, чем злиться.

Тираж утверждён в марте. Отпечатан, надо полагать, в марте же. Разослан в апреле. Следующее издание — если будет, а оно будет не раньше, чем накопится новый опыт, — значит, осень, в лучшем случае конец лета.

А опыт, который туда войдёт, наберут в июле.

Он подумал об этом отдельно и очень ясно: оговорку, которую он написал в апреле, впишут в книжку после того, как за неё заплатят. Иначе её не впишут никогда, потому что бумага такого рода пишется только задним числом, и другого способа её написать не существует ни в одной армии мира.

Он сам записал эту мысль в тетрадь в августе сорок первого, после Мишки Курносова, и с тех пор ни разу не нашёл в ней ошибки.

Книжку он вернул Ключарёву вечером.

Тот принял её обеими руками и тут же спрятал в планшет, и Ковалёв поймал себя на том, что смотрит на это с неудовольствием, которое не смог бы объяснить вслух ни одному человеку в полку.

— Ключарёв.

— Я, товарищ майор.

— Вы её наизусть знаете. Это хорошо. — Ковалёв помолчал. — Теперь выучите ещё одну вещь, и она в книжке не написана.

— Слушаю.

— Всё, что там напечатано, — правда для тех условий, в которых это писали. Условия меняются быстрее, чем печатают. Поэтому командир, который знает наизусть, обязан каждый раз спрашивать себя: а мои условия — те же?

Ключарёв подумал.

— А как узнать, те или не те?

— Никак, — сказал Ковалёв. — Иногда никак. Тогда надо считать самому и решать самому, и если посчитал — делать, а не искать в книжке разрешения.

— Понял, товарищ майор, — сказал Ключарёв.

Он сказал это честно, глядя в глаза, и Ковалёв видел, что он действительно понял: понял, запомнил и положил рядом с остальным выученным, в том же планшете, где лежала серая книжка.

Вечером Ковалёв достал тетрадь.

Записал приказ по полку с датой и номером — то, что действовало на двадцать стволов.

Записал, что сводки по трофейной технике надо доводить до командиров орудий под роспись и что с апреля он это делает.

Потом посидел, глядя на страницу, и записал ещё одно — не про матчасть и не про тактику, а про то, о чём думал весь день, с той минуты, как посреди поля перестал смеяться:

«Написанное правило перестаёт принадлежать написавшему. Оно уходит без условий и без причин, и учат его как таблицу. Автор может дописать оговорку. Оговорку напечатают после того, как за неё заплатят».

Он посмотрел на строчку и подвёл итог суткам — коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Оговорку не приняли.

Ответ из Гжатска пришёл восемнадцатого мая, через семьдесят два дня после того, как запрос ушёл, и пришёл он не Сычёву, а в полк — на имя командира, потому что на бумаге стояла печать.

Конверт был серый, плохой, склеенный из какой-то ведомости: сквозь бумагу с изнанки просвечивала разграфлённая таблица. В сорок третьем году в освобождённых районах конверты делали из того, что осталось.

Ковалёв вскрыл его и позвал Сычёва.

Ответ был на половину листа, отпечатан на машинке с западающей буквой «е», и говорил он следующее.

Что Гжатский районный военный комиссариат сообщает: деревня Клушино Гжатского района освобождена от немецко-фашистских захватчиков в первых числах марта сего года. Что установить владельца дома, обозначенного в запросе как четвёртый от западной околицы, в настоящее время не представляется возможным. Что похозяйственные книги сельского совета за 1940–1941 годы утрачены. Что учёт населения по району не восстановлен и ведётся вновь, по мере возвращения жителей из эвакуации и из лесов. Что в феврале — марте сего года на территории района противником проводились карательные мероприятия, в ходе которых ряд населённых пунктов сожжён, часть населения угнана в Германию, часть уничтожена на месте. Что по указанным причинам райвоенкомат не располагает данными о составе населения деревни Клушино на октябрь 1941 года и сообщить фамилию не может.

Внизу стояла подпись и дата.

А ниже подписи, от руки, чернильным карандашом, тем же нажимом, каким пишут, когда бумага уже подписана и больше ни за что не отвечаешь, было приписано:

«Товарищ майор. Списков нет никаких. Будут не раньше осени, и то не по всем деревням. У меня в день по сотне запросов, все про людей — живы, нет. Ваш первый про брюкву. Если найдём — сообщу. Райвоенком Гжатского района капитан Дубов».

Сычёв прочитал это стоя, дважды, беззвучно шевеля губами, — так же, как считал платформы и ящики.

Потом положил бумагу на стол и сказал:

— Как это — списка нет?

— Так и есть, Сычёв. Нет.

— Книги-то куда делись?

— Сгорели. Или увезли. Или ими печку топили, — сказал Ковалёв. — Сельсовет — это изба, а изба горит.

Старшина стоял и смотрел на бумагу.

Ковалёв за двадцать один месяц видел его в разных положениях. Он видел его на выходе из котла, когда тот нёс через немецкий тыл панораму от закопанной пушки. Он видел его двадцать третьего августа, когда над Сталинградом стояла чёрная стена и Сычёв спросил: «Товарищ капитан, там же люди». Он видел, как тот плакал в подвале двадцать третьего ноября, ровно, не меняя выражения лица.

Сейчас было другое. Сейчас у старшины отказал инструмент.

— Товарищ майор, — сказал он наконец. — Я не понимаю. Как можно жить в деревне и нигде не числиться?

— Числились, — сказал Ковалёв. — В сгоревшей книге.

— Значит, надо по соседям спросить. Соседи-то знают, кто в четвёртом доме жил.

— Каких соседей, Сычёв? Ты прочитай, что написано.

Сычёв прочитал ещё раз — то место, где было про карательные мероприятия, — и лицо у него сделалось совершенно спокойное, как в докладе о расходе.