В пяти метрах от людей зараженные начали резко останавливаться, в них врезались задние, некоторые попадали. Самый прыткий и здоровый, с низким лбом, массивной челюстью и рожей дегенерата раскрыл рот, остолбенел. Потом развернулся и задал стрекоча, расталкивая собратьев, топчась по не успевшим встать. Миг — и зараженные растворились в кустах.

Но ненадолго. Через несколько минут Кирилл заметил, что лидер стаи плетется за людьми на почтительном расстоянии. Обрадовавшись вниманию Кирилла, он раздал оплеухи снова собравшимся сородичам и прибавил ходу, но постоянно замирал, топтался в нерешительности.

— В стаю просится, — хмыкнул Радий. — Зря ты на него посмотрел, Кирилл, теперь не отвяжется. Порычи на него.

Радий обернулся, посмотрел испытующе. За короткий миг взгляд сектанта все сказал: вызов, неприязнь, память о той ночи, когда Кирилл стал свидетелем его унижения, и что Радий больше не считает себя обязанным за спасение из Лягушатника.

— Он мне не мешает. И я не рычу, сразу грызу, — ровно сказал Кирилл, но растущее раздражение требовало выхода. — Рычат те, кого в клетке держат, — добавил с удовольствием, вспомнив, как увидел Радия в первый раз, в тюремной камере.

Радий резко остановился, обернулся, Кирилл чуть не врезался в него.

— Я что-то не въезжаю, — Дионис тоже остановился. — Вы какого распетушились? Проблемы?

— У меня их нет, — Кирилл улыбнулся.

— Радий?

— Все ровно.

Через километр и без того свежий воздух насытился прохладой, промозглостью. Дорога повернула и справа за полосой деревьев все увидели свинцовую водную гладь. На дальней стороне мрачнели горы или сопки, пряча вершины в низких тучах.

Воздух разрезал тоскливый вой, полный смеси боли, равнодушия, голода, и от этого особенно жуткий. Звук резко оборвался, но спустя несколько секунд ему вторили еще два или три голоса.

— Нас встречают, — усмехнулся Дионис. — Добро пожаловать в Пекло, круг первый.

Зараженных становилось все больше. Низшие, бывшие еще недавно людьми, уже не встречались. Минимум топтуны и кусачи в несерьезных остатках одежды. Словно грибы торчали под раскидистыми елями, прячась от снега, суетно и голодно бродили в маленьких поселках с аккуратными, будто игрушечными частными домами и невысокими многоквартирными пастельных тонов.

Витрины магазинов и ларьков почти не тронуты, виднеются ряды консервов, бутылок, круп и прочей долгохранящейся еды. А вот дома почти все вскрыты, и судя по выломанным дверям, разбитым окнам, орудовали не люди…

Постепенно мир наполнился не самыми приятными звуками, бьющими по нервам: рычанием, нечеловеческим воем, визгом потасовок тварей, утробным рыком, топотом.

Проходя очередной поселок, услышали драку в подворотне. Точнее, Драку. Словно сцепились два откормленных для корриды быка. Шаркало по асфальту, земля ощутимо дрожала от тяжелых ударов или прыжков, позвякивали стекла. Жути добавляла полное молчание тварей. Лишь когда захрустели кости — влажно, отрывисто и гулко, словно ствол молодого деревца — кто-то из противников грустно вздохнул. Дионис, впервые за путь, решил обойти побоище, развернул отряд.

Зараженные были везде, куда ни падал взгляд. Мощные, развитые, голодные. По перекрестку улепетывал свеженький, непонятно как уцелевший и почти не отличимый от человека. Ноги мелькали словно пропеллеры, зараженный тяжело и протяжно дышал, но двое крепких тварей постепенно сокращали дистанцию. Синхронно прыгнули, повалили, снова влажный хруст, вой, чавканье.

— Не молчите, — вдруг сказал Дионис. — Кому нечего бояться, тот не крадется. Идет громко, уверенно.

— Как-то сидим с корешем в баре, — ностальгическим тоном начал Фтор. — Я отошел за пивом, возвращаюсь, а мой товарищ сцепился с каким-то хмырем. Ну, я их разнял, начал успокаивать, и говорю хмырю, мол, тише, не кипятись, чего ты распетушился?

Ник хрюкнул, Алиса улыбнулась.

— И что дальше? — спросила она.

— Хмырь аж позеленел, и без разговоров мне нож в печень. Я выжил, понятное дело…

— Правда? — иронично уточнила Агнис.

— Вроде бы. Утром хмыря расстреляли, он давно нарывался. А мне с корешем штраф влепили за провокацию, ага.

— Никогда этой дичи не понимал, — сказал Кирилл. — Петух, между прочим, храброе и бесстрашное животное. Не всякий, конечно. Как и люди. Если защищает куриц, цыплят, или просто дурной, так его не остановить. А шпорами может так приложить, что джинсы разрывает. В Европе петух вообще символ отваги, бойцового духа.

— Сделай его своим тотемным животным, — хохотнул Радий.

На этот раз Дионис не отреагировал на намечающуюся ссору. Радий шел впереди Кирилла, вертел башкой, часто оступался на скользком от снега асфальте, — температура упала, снег теперь не таял, ложился плотным пушистым ковром. Кирилл вдруг ощутил от сектанта запах пота. Не застарелый и грязный, а свежий. Понял, что капли влаги на лбу и висках Радия вовсе не от растаявшего снега, и пальцы, которыми он сжимал автомат, побелели не от холода. Радий боялся. До одури.

Кирилл злорадно усмехнулся. Он постарается не реагировать, а если нервы все-таки не выдержат, все будут помнить, что Радий сам нарывался.

Помогло плохо. В голове ворочался колючий едкий ком, белобрысый затылок Радия бесил, требовал, чтобы его разбили прикладом…

— А я другого не понимаю, — задумалась Агнис. — Почему в Стиксе среди мужчин так популярны темы однополой любви? Шутки, угрозы, оскорбления, все на этом строится. Особенно у муров.

— Дело не в наклонностях, — пояснила Алиса. — Это способ доминации из животного мира. Вожаки обезьян, наказывая провинившихся самцов, имитируют с ними половой акт. Само собой, вожаки выступают в активной роли.

— Но почему? — недоумевала Агнис. — Есть же другие способы. Если мужчина спит с другим мужчиной, значит, ему это нравится. Почему же тот, кто в пассивной роли лох и неудачник, а тот, кто в активной крут и уважаем?

— Ты усложняешь, — вздохнула Алиса. — Простые и неосознанные реакции — самые живучие. И эффективные. Не зря же в уголовном мире нет ничего страшнее, чем если тебя трахнули против воли.

— Откуда ты все это знаешь?

— Я же психологом была и не только со школьниками работала. Ко мне всякие… личности приходили. А сколько вам лет? — спросила Алиса Диониса с робкой смелостью, словно ребенок, требующий от взрослого ответа на неудобный вопрос. Зная, что его не пошлют, не треснут, но и не факт, что услышат.

— Много, девочка, много… — грустно вздохнул Дионис. — Много, но недостаточно. Сколько не живи все равно мало. Жизнь — самый крутой и мощный наркотик.

Дома становились все более европейскими, ютились близко друг к другу, оставляя крошечные щели, между которых и кошка едва пройдет. Тянулись ввысь острыми черепичными крышами, мрачно пялились темными узкими окнами. Повсюду на стоянках велосипеды, стаи электросамокатов, скверы, лавочки, магазины и лавки. Вывески некоторых обещали странное: «Свежие клячки», «Кавярня» и т.п.

На очередном перекрестке, в окружении таких милых, аккуратных и уютных скандинавских домиков, что становилось тошно, увидели непонятный объект. Нечто бочкообразное, серо-белое, ажурное. Дионис аж всхрюкнул от восторга, подошел быстрым шагом, покачал, сбрасывая снег. Конструкция пахла тленом, сыростью и грибами. Кирилл попробовал качнуть ее, как Дионис, и едва смог сдвинуть. Дионис присел, смахнул снег с какого-то бугра и Кириллу стало нехорошо.

Череп, похожий на коровий: вытянутый, с массивными челюстями и тупыми огромными зубами, весь перевит белесыми плотными жилами. Но самое жуткое было во лбу черепа: дыра с неровными краями и трещинами, расходящимися по своду. Дионис просунул в нее кулак, хмыкнул.

— Это же… — прошептала Алиса.

— Да, — спокойно и собрано подтвердила Агнис. — Элита.

Но Кирилл все равно не мог сопоставить «конструкцию» с некогда смертоносной тварью. А потом дошло. Это не весь скелет, лишь верхняя часть без лап, шеи. Размером с древний «Запорожец». Ребра почти срослись, при этом сочленения оставались подвижными, держались на сухожилиях или каких-то хрящах — Кирилл проверил, покачал их. Постучал, скелет отозвался гулко и печально, и теперь походил на выеденный изнутри панцирь какого-то насекомого.