Мне даже не пришлось подсказывать ему пироговскую идею сортировки раненых — он сам до нее дошел и готов был внедрить. Также он предложил многоступенчатую организацию госпиталей — от передвижных до стационарных в тылу.

По итогам его доклада я назначил Виллие главным медицинским инспектором и поручил создать школу полевых хирургов. Попросил также разработать типовой проект полкового лазарета с перечнем всего необходимого оборудования и лекарственных препаратов.

— Давайте также поблагодарим почтенного доктора за спасение руки нашего товарища, полковника Саблукова. Николай Александрович на пути к выздоровлению. Мы отправили его в Мемель, чтобы завершить лечение, — с искренним чувством произнес я и вручил Виллие бриллиантовый перстень. — А теперь перейдем к вопросам скорбным, позорным. К разбору дел заговорщиков, от чьих рук пострадал, в частности, Саблуков. Вам, господа генералы, предстоит вынести приговор. Прошу пройти в Воскресенский зал.

Участники совещания двинулись на выход с постными лицами. Участвовать в судилище им отчаянно не хотелось. Но слово царское — закон.

Зал подготовили.

Около двери, ведущей в галерею арабесок, установили железную клетку со скамьей внутри. Напротив нее полукругом были расставлены стулья по числу участников совещания. Обвинителем должен был выступать генерал-прокурор Обольянинов — для него возвели кафедру.

Для меня был приготовлен простой стул, а не трон. Если бы я сидел на троне, генералам пришлось бы стоять. А я хотел придать процедуре корпоративный характер. Военные судят военных, в своем круге. Так мне казалось правильным.

Когда все расселись, Обольянинов, дождавшись моего кивка, сурово произнес:

— По повелению Его Императорского величества настоящее собрание считать временной военно-судной комиссией. Ваше дело — заслушать обвинение и утвердить либо отклонить приговор. Кто-то желает объявить самоотвод?

Никто не желал.

— Заводите! — приказал Обольянинов лейб-казакам.

Уральцы в синих чекменях, голубых шароварах и красных куртках, с заломленными набок папахами, выглядели в качестве конвоя несколько картинно.

Они ввели в зал и загнали в клетку десяток скованных кандалами обвиняемых — графа Палена и тех, кто с оружием в руках сопротивлялся аресту в доме Жеребцовой. По этой причине здесь не было Платона Зубова.

Генерал-прокурор начал зачитывать обвинение. Покушение на самого государя-императора, подготовка вооруженного мятежа, связь с иностранным двором, находившимся с нами в состоянии необъявленной войны.

— Будем заслушивать оправдания подсудимых? — уточнил Обольянинов. — Вина их полностью доказана. Получены признательные показания.

— Чего их слушать? Мятежники! За такое — расстрел! — крикнул кто-то из генералов.

— Именно на такой мере настаивает обвинение. А также на полной конфискации имущества, лишении всех чинов, наград и достоинств, — удовлетворенно кивнул генерал-прокурор. — Голосуем.

Единогласно.

Не скажу, что с большой охотой, но единогласно.

Я встал и подошел к клетке. Скользнул равнодушным взглядом по снулому Валериану Зубову, бывшему князю Яшвилю, яростно сверкавшему глазами, трясущемуся Татаринову, напряженному Депрерадовичу.

Добрался до Палена. Впервые его увидел после 22 февраля.

Куда только делась былая красота! Синяки у него прошли, но прорехи в зубах никуда не делись. И говорил он теперь шепеляво, как я тут же убедился.

— Ужасно ловко ты все провернул, — имел он наглость обратиться ко мне.

Я пожал плечами.

— Гордиться особо нечем. Еще немного, и у тебя все могло получиться, — отвернулся от мерзавца и окликнул Депрерадовича. — Леонтий Иванович, я дарю тебе царское помилование. Тебя не расстреляют. Ты разделишь судьбу остальных заговорщиков. Разжалование и отправка в далекие края. Важная экспедиция. От ее успеха очень многое зависит.

— За что мне такая милость?

— Брата благодари!

Леонтий не понял, чем ему мог помочь младший брат Николай, полковник из лейб-гусарского полка и участник заговора. А я не мог объяснить, что рука не поднялась приговорить будущего героя, чей портрет украшал галерею войны 12-го года.

Приказал доставить Николая Депрерадовича к себе.

Мы поговорили.

Он неожиданно признался, что к заговору примкнул случайно, а мои кавалерийские экзерциции находил крайне полезными.

— Мы теперь можем на равных противостоять европейской кавалерии, — убежденно заявил полковник.

Взял с него обещание честно служить, обещав, что старшего брата не расстреляют.

Депрерадовича отделили от остальных. Когда их увели, я наклонился к сербу и объяснил, что его ждет:

— Ты вместе с Никитой Паниным и другими заговорщиками отправишься воевать Калифорнию.

— Сыночков в Калифорнию гонят, вот ведь горе-то какое!

Скажи такое в будущем, вот бы смеху-то было!

Петербург начала XIX столетия оказался такой же большой деревней, как и Москва будущего, — секреты тут долго не хранились. Секретная экспедиция через Тихий океан перестала быть тайной, не успели сосланные заговорщики пересечь Уральский хребет.

И в столичных гостиных зарыдали матушки и тетушки, горюя о несчастной доле бывших офицеров. Мало того, что до нитки обобрали, так еще и загнали туда, куда Макар телят не гонял.

А ведь я просил всех держать язык за зубами, когда напутствовал отъезжавших. Объяснил им и важность задания, и перспективы вернуться в армию, восстановиться на службе в случае успеха.

Не получилось. Информация в итоге просочилась. Слишком много было вовлечено в экспедицию людей. То есть утечка могла прийти не от поднадзорных, а от надзирателей.

Я же не дурак отправлять за тридевять земель потенциальных бунтовщиков без серьезного присмотра. Того и гляди, затеют по глупости свободную республику на краю мира. Захочется, к пример, Никитке Панину самостоятельности, а не службы в Русско-Американской компании на Аляске, к которой его приговорил.

Информация также могла просочиться через мальтийских рыцарей. Их я тоже послал на восток. А тех, кто отказался, — в Грузию. Эти замечательные кавалеры обходились бюджету в миллион рублей ежегодно, а я боролся за каждую копейку.

Службе перлюстрации пришлось основательно потрудиться, перехватывая сообщения о Калифорнийской экспедиции от иностранцев и завербованных недружественными правительствами агентов. Нам удалось выиграть примерно полгода, а больше и не требовалось — испанцы никак не успевали что-то нам противопоставить.

Спасибо англичанам, державшим их за глотку на океанах. Хоть в чем-то оказались полезны.

Как только наступил новый, 1802-й, год, в Европе пошли разговоры об очередной авантюре русского царя. Его война с Испанией заиграла новыми красками.

Всем сразу стало ясно, почему я не спешил с заключением мира с Францией, союзницей испанцев. Мирный трактат предполагал прекращение войны между всеми сторонами.

— Русским зачем-то понадобилась эта богом забытая колония. Что они там потеряли? И чем все это закончится? — гадали газеты и политические салоны по всей Европе.

Ответ на последний вопрос занимал меня не меньше моих недругов, и ждать его пришлось много месяцев. В этом мире, к сожалению, информацию можно ждать годами.

Впрочем, мне было чем заняться.

Казна, бюджет, финансы.

Финансы у меня пели романсы, и, если бы не конфискации и грабеж Ганновера, все обстояло бы крайне грустно. Пришлось бы заморозить многие выплаты, забыть про свои проекты.

Не пришлось. Мы получили важную отсрочку. И начали латать дыру в бюджете чем только можно.

Расходы.

Тут нашлось, чем пожертвовать. Не только мальтийцами.

Кабинетные, то есть личные расходы императора — 3.65 миллиона, императорский двор — 3.6 миллиона. Больше, чем на гражданские штаты (6 миллионов).