И… нарвались.

С противоположного берега вылетели конногвардейцы и драгунский полк. Засада! Кутузов заранее спрятал их в сосновом бору, будучи уверенным, что френчи непременно воспользуются рекой.

Амбец шассерам! Тяжелой кавалерии Депрерадовича и великого князя Константина вы на один зубок! На льду особо не погарцуешь, а где нет мобильности и места для маневра, там конные егеря не пляшут!

Уцелевших после страшного удара конногвардейцев прицельным огнем из карабинов добивали драгуны.

Я всего этого не видел. Позже сын рассказал, невероятно довольный собой и демонстрируя зазубренный палаш.

А в тот момент, когда наши крошили французов на льду, случилось несчастье.

Над головой взвизгнуло. Треуголка слетела черным вороном на месиво из грязи и багрового снега. В лицо брызнуло теплым.

Тяжело застонал де Витт.

— Ваня, что⁈

Мой славный разведчик повалился на лошадиную шею с залитым кровью лбом. Из-под сорванных лоскутьев кожи белел череп.

Картечь!

И он от нее меня прикрыл. И облил своей кровью.

— Голова цела! — радостно крикнул флигель-адъютант, помогая де Витту не упасть.

Я спрыгнул с коня и заглянул в глаза Ивану. Подал ему платок.

Де Витт, жалобно кривя губы в подобии улыбки, прижал его ко лбу. Он страшно косил одним глазом. Сотрясение мозга — к бабке не ходи.

— К Виллие его, срочно!

Расторопный офицер схватил за узду и потащил не желающую идти в городок лошадь.

Я наклонился и поднял треуголку. Хмыкнул, разглядывая дыру в цветке крепления плюмажа.

Но что это?

Не успел взобраться в седло, только положил руку на луку, как под ногами вздрогнула земля.

Земля дрожала.

Я чувствовал это сквозь подошвы сапог и ничего не понимал.

В центре положение выправилось. Мы вернули редут и жарко преследовали отходивших французов.

Но это землетрясение, нарастающий гул…

Быстро запрыгнул в седло и поспешил на холм, к Кутузову.

С вершины дозорной башни что-то громко кричал забравшийся туда дежурный генерал.

Когда я приблизился, смог расслышать:

— Конница! Мюрат! Их тысячи! Даже больше! Десять тысяч!

Десять тысяч⁈ Я не поверил своим ушами, но ощущения подтверждали — и тряска земли, и нарастающий гул, и огромная снежная туча, поднятая копытами коней десятков эскадронов.

Впереди мчался Мюрат с непокрытой головой, в зеленой бекеше, потрясая занесенной над головой саблей в такт конному скоку. За ним неслись его пышная свита, генералы Эмануэль Груши, Жан-Жозеф д’Опуль, Жан-Батист Бессьер и цвет французской кавалерии, богатырская Grenadiers à cheval, а также кирасиры. Тяжелая конница. Латы, плюмажи, палаши.

Словно вернулись времена Яна Собесского, когда он атаковал турок под Веной 20-тысячным отрядом своих рыцарей. Только без белых крыльев.

— Государь, у вас кровь на лице, — я отмахнулся.

Кутузов, протянув мне чистый платок, с горечью сказал ординарцам:

— Багратион не устоит. Срочно передайте Капцевичу, чтобы готовил орудия к бою.

Он оказался прав.

Французов встретил яростный ружейный и пушечный огонь, каре выставили штыки. Но все оказалось напрасным.

Страшный удар смял первую линию, втоптал в землю. В пороховом дыму мелькали палаши. Падали, ломая ноги, лошади. В багрово-снежной круговерти разбегались солдаты, не выдержав напора. Французы разметали каре, но и свой строй сломали. Безобразная свалка, кудо только делась «компактная сомкнутая линия», о которой мне вещал Мюрат на ступеньках Людвигсбурга?

Но и так у его всадников вышло неплохо. Страх и ужас наших батальонов не смог побороть даже Багратион, бросившийся в середину схватки. Его с трудом вытащили из боя всего в крови.

Казаки постарались. Они налетали на вырвавшихся из строя кирасиров втроем. Один отвлекал, вертясь в седле юлой и тыча пикой лошади в храпы. Другой норовил сбить пикой каску. А третий бил по открывшейся голове саблей, подскочив с другого бока.

Стальная галльская лавина помчалась дальше, потеряв на свою беду боевой порядок. Ей не хватило мощи, таранного импульса опрокинуть вторую линию.

Наткнувшись на рогатки штыков, на густой огонь, тяжелая кавалерия запнулась. Полторы сотни жерл пушек Капцевича извергли адский огонь. Огромное пространство заполнилось смешавшимися эскадронами, и этот звенящий металлом бардак невозможно было разгрести. Генералы и полковники тщетно пытались восстановить порядок в эскадронах.

Горны запели аппель, взывая к отступлению для перестроения. Всадники разворачивали коней.

Из густо стелящегося дыма — верной приметы нашей линии — вырвалась конница и устремилась в преследование. По ярким коротким плащам-атиллам и красным чикчирам я опознал секлерских гусар, сменивших австрийских кивер на традиционную магерку с пером.

Бок о бок с ними мчались польские уланы под пестрыми значками и в конфедератках.

Против конного гренадера или кирасира, не имевшего защиты со спины, пика и пистолет — самое то. Штормовым вихрем легкая конница догнала отступавших французов и не позволила им перестроиться в боевые порядки. Семь эскадронов гнали шестьдесят до нашей первой линии!

Могли бы и дальше, да вот беда — Ней вовремя увидел, что наше левое крыло наполовину разбито и начал вытаскивать свои батальоны из мясорубки в центре поля боя. Полк за полком разворачивал фронт и поднимался на холмы Багратиона, усеянные телами русских.

Капцевич не решился атаковать пехотой.

Гусарам и уланам пришлось возвращаться, чтобы их не отрезали.

Горячка боя постепенно спадала. Он затухал, хотя пушки продолжали бить по войскам Наполеона.

— Знал бы заранее… — в сердцах чертыхнулся я. — Могли бы «чеснок» перед левым крылом рассыпать. Если бы он был…

— Где же Милорадович? — как-то беспомощно всхлипнул Кутузов.

Французы отходили, увеличивая интервалы, и уже не выглядели огромной гусеницей.

Грязно возвращались лягушатники на свои позиции. Мстили за пережитый страх, за безумные потери, за невыигранный бой, за то, что подвели своего императора. Добивали наших раненых. Просто проходя мимо.

— Что с ними не так? — вздрогнул Михаил Илларионович.

— Они показали свое истинное лицо, — хмуро предположил Беннигсен.

— Правильнее сказать, тот переворот в душе, которые произвел в них Наполеон. Его оголтелый милитаризм меняет нацию ценителей искусства жить, — объяснил я свою точку зрения. — Им это даром не пройдет.

— Мы не выиграли боя, — вздохнул Кутузов. — Если бы пришел Милорадович…

Только сейчас я с удивлением понял, что время клонится к ночи. Солнце Остероде так и не выглянуло из-за туч, не подарило миру красивый багровый закат.

Багрового нам и без заката хватало с избытком. Куда ни кинь взгляд — апокалипсис, все залито кровью. Обезображенные тела, трупы лошадей, искореженное оружие, опрокинутые пушки. Над окрестностями Остероде плыл несмолкающий стон. Воняло дикой смесью запахов, настолько мощной, что даже на холме щипало глаза.

Десятки тысяч погибших! Русские, французы, немцы, поляки, мадьяры — все перемешались и стали едины в посмертии.

— Я не видел за всю свою жизнь столько потерь, — неохотно признался Кутузов.

День догорал, и бой догорал. Французы ушли.

Еще кого-то добивали. В наш тыл вели толпы пленных. Гренадеры Мазовского собирали по полю перед Остероде пробитые пулями митры. А мимо нескончаемым потоком выносили увечных, контуженых и раненых.

Казаки ловили лошадей. Их было много — пострадавших и просто напуганных, потерявших своих ездоков.

Я снова спустился с холма. Хотел поблагодарить войска за стойкость и мужество.

Холмы Багратиона постепенно заполнялись войсками резерва и вновь собранными батальонами, разбежавшимися от кавалерии Мюрата. Сотнями выносили затоптанных на батареях артиллеристов, не оставивших свои пушки.