На меня посмотрели как на привидение.

— Мой государь, но ведь вам готовит отдельная немка-кухарка, — подсказала Мария Федоровна одну из причин всеобщего замешательства.

Павел боялся отравления? Вполне в его духе.

— Скажите ей, моя дорогая царица, чтобы впредь на ужин готовила мне жирную рыбу или треску, когда можно, и «грешники» с конопляным маслом или нечто похожее в остальные дни, — попросил я. — При моем слабом желудке капуста вредит пищеварению.

— Вам доктора сказали?

— Именно, — соврал я и принялся разглядывать большую, красиво уложенную пирамиду фруктов.

— Не подать ли вам смокву? — предложила Гагарина с детской непосредственностью.

Что-то в ней все-таки было. Что-то озорное, живенькое, привлекающее больше холодной красоты.

— Буду признателен, — согласился я с улыбкой.

Анна протянула мне спелый инжир.

— Император сегодня не похож на самого себя, — расслышал я шепот с дальнего конца стола.

Реплика принадлежала графине Пален.

— Когда супруга Петра Алексеевича в очередной раз приедет в Замок, объявите ей прямо, что она должна вернуться домой и больше не появляться при дворе, — тихо приказал я императрице.

— Граф попал в немилость? — всполошилась Мария Федоровна. — Он такой обходительный и приятный, с ним всегда легко.

Да-да, пока легко. Но скоро, если предоставить событиям течь своим чередом, он тебе таким не покажется.

— С фон дер Паленым все в порядке. Просто мне надоела графиня. Слишком много себе позволяет.

Мое объяснение супругу более чем устроило. Странности закончились. Рядом сидел царь, у которого настроение и привязанности менялись день от дня, а то и час за часом.

Ужин завершился.

Мы направились в Воскресенский зал. Именно там было решено устроить танцы — его огромные просторы как нельзя лучше подходили для вальсирования.

«Почему Павел взъелся на вальс, — думал я, пока мы проходили через чудную галерею арабесок, почти точную копию Лоджий Рафаэля в Ватикане. — Что в нем усмотрели легкомысленного и даже развратного? Недопустимую близость тел?»

Тут я вспомнил, что вальс в России был запрещен до смерти Марии Федоровны, и мне открылась новая грань ее предложения устроить танцевальный вечер.

— Благодарю вас, милый друг, — тихо шепнул я Марии Федоровне, и она вспыхнула от удовольствия.

Женщина часто задышала, начала обмахивать лицо веером с миниатюрой с картины Гвидо Рени.

— Ты не знаешь, — перешел я на более интимный тон, — почему Александр так возбудился, когда я согласился на soirée dansante?

Мария Федоровна сбилась с ноги, и мне пришлось слегка ее поддержать.

— Ты не в курсе? — с легким трепетом спросила она. — О его зарождающимся романе с молодой Нарышкиной?

— Нет.

— Приглядись к ее вееру. Уверена, он будет красного цвета, и, когда придет время, она подаст его сыну верхним концом вперед.

Язык вееров, еще одна неизвестная мне сторона придворного этикета. Память Павла мне в помощь — жена сообщила, что Нарышкина просигналит Александру о том, что счастлива, и о своей симпатии.

Пропуская вперед сопровождающую нас группу, ибо в зал мы с женой должны войти последними, я сердито буркнул:

— Вместо романов Саша лучше подумал бы о наследнике. Может, отправить их с Елизаветой на богомолье в Чудов монастырь? Помолиться о рождении сына?

— Тебе решать, — тихо шепнула жена.

Спонтанно пришедшая в голову мысль требовала осмысления. В этой идее заключалась и опасность, и возможность. Неплохо убрать на время Александра из Петербурга. Но такой ход может спровоцировать Палена. Или свяжет по рукам?

Додумать я не успел.

Обер-церемониймейстер громко объявил:

— Их Императорские Величества Павел Петрович и Мария Федоровна!

Раздался стук об пол жезла.

Двери распахнулись, и мы вошли в зал, освещенный тысячью свечей.

Первым, что я увидел, было большое малиновое пятно. По мере приближения стало понятно, что это виц-мундиры конногвардейцев. На это указывал не только их цвет, но и темно-синие обшлага и воротники, а также золотые пуговицы (у кавалергардов они были серебряными).

Надеюсь, Саблуков здесь.

Что ж, пришла пора начинать игру.

Саблуков присутствовал в зале.

Павел I ему симпатизировал и многое прощал. Ему нравился этот спокойный и очень дисциплинированный офицер, его прямодушее и мужество. Он видел в нём человека неподкупной чести и верности — настоящего рыцаря.

Одной из причин симпатии царя являлась внешность Николая Александровича. Красавцем он точно не был. Сутулился, как и Павел, а шею имел длинную и тонкую. «По ней можно изучать анатомию», — шутил молодой полковник.

Правда, был неплохим танцором, этого у него не отнять. Поскольку в зале с моего разрешения звучал исключительно вальс, будто юные красотки возмечтали натанцеваться на всю оставшуюся жизнь, полковник кружил и кружил своих партнерш — неутомимо, азартно.

Длинные фалды его виц-мундира взлетали, открывая туго обтянутый белыми кюлотами зад, курносые лакированные башмаки так и порхали по гладкому и скользкому паркету. Он танцевал на низких полупальцах, сохраняя естественную осанку и не напрягая колени. «Вальс в три па» — на шесть шагов.

Как нам приватно поговорить?

Я понимал, что на глазах у всех не выйдет. Опасался даже краткого контакта, но без него никак. Впрочем, план, как пообщаться долго, уже был готов, осталось дело за малым — получить от Саблукова согласие на него.

Воскресенский зал мог похвастать шестью картинами исторического содержания — крещение князя Владимира, взятие Казани, победа на Куликовом поле, призвание Михаила Романова на царство, Полтава.

Меня заинтересовала последняя в ряду, на военно-морскую тематику. Я подошел поближе, всмотрелся, воспользовавшись светом от стоявшей рядом пирамиды со множеством белых восковых свечей. Таких конструкций в зале стояло несколько штук.

«Соединение российского и турецкого флота и проход его через Босфор». Довольно посредственное творение.

Так это не история, а можно сказать, картина на злобу дня — недавние действия эскадры Ушакова, завершившиеся изгнанием французов с Ионических островов.

Интересно, Павел это событие поставил в один ряд с победой Петра над шведами и Дмитрия Донского над татарами. Это что, амбиции, желание оставить после себя след в истории? Лучше бы суворовский поход через Альпы приказал отразить — наши хоть и не победили, но дверью жахнули мощно, Европа оценила. А Павел — нет. Позавидовал славе генералиссимуса?

— Павлуша! — подлетевшая ко мне Гагарина раскраснелась, ее глаза сверкали, как в ночи сигналы семафора. — Ты же не накажешь Саблукова, как Рибопьера, за то, что он со мной танцевал?

За вальс? Нет, все было иначе, подсказала мне память Павла.

— Твой Рибопьер дрался на дуэли и болтал разные глупости. Дуэли запрещены законом, а я ненавижу, когда его нарушают.

— Да? — надула губки княжна. — Но он же пострадал. Его ранил этот противный князь Святополк-Четвертинский. Может простишь?

— Подумаю, — пообещал я.

— Ты такая душка!

Льстица! Уж кто-кто, а Павел вовсе не душка. Даже в моем исполнении.

— С кем танцует Саблуков? Кто это юная особа?

— Дашка Бенкендорф, бывшая смолянка. Не смей на нее заглядываться, я буду ревновать.

— Она уже не Бенкендорф, а Ливен, — поправил я княжну. — Позови после танца ко мне Саблукова. Нужно его успокоить на твой счет.

Ждать пришлось недолго.

Полковник приблизился.

Я чувствовал себя в роли заговорщика — словно доска перевернулась, и мне досталась роль будущих декабристов. Уверен, они не раз сговаривались посреди царского бала.

— Чудесно танцуешь, полковник, — начал я непростой разговор, озираясь против воли как преступник.