Нетрудно догадаться, что их подтолкнуло. В Индии заполыхало. Сипаи взбунтовались. Это тщательно скрывалось — до тех пор, пока один нехороший русский царь не намекнул французским переговорщикам о смысле происходящего.

18-го октября я прибыл в Одессу.

Морем!

Блокада завершилась, и ничто не мешало восстановить пароходное сообщение между Евпаторией и нашей жемчужиной у моря.

Одесса, жемчужина….

С ней было плохо. Порт заполняли остовы сгоревших кораблей. Причалы, портовые здания и прилегающий к гавани район были разрушены до основания. Это был результат прошлогодней жестокой бомбардировки.

Досталось и Дюку. Пьедестал памятника был поврежден. Пострадал даже Воронцовский дворец на высоком холме. В него попали две сотни ядер.

В нем на 20-е было назначено последнее заседание переговорной комиссии, на которой я подпишу мирный трактат, а после, выступлю в главном зале перед депутациями из сановного Петербурга и главных городов Империи, чтобы выполнить взятое на себя обязательство.

Трудно описать волнение, с которым я встретил этот судьбоносный день.

Дипломатическая ассамблея прошла словно в тумане.

Мы собрались в «комнате манускриптов», чьи ценнейшие экспонаты, спрятанные на время боев в подземной галерее, вернулись в шкафы на свое место. В этом прекрасном зале, наполненном духом прошлого, творилась история настоящего и будущего.

Я что-то говорил, кого-то благодарил, жал руки, улыбался. Кажется, лорду Рэдклиффу, английскому послу в Константинополе и уполномоченному на мирном конгрессе, досталась колкость, а турецкому дипломату Мехмеду Эмину Али‑паше — совет не доверять просвещенной Европе.

Граф Орлов, торжественный и взволнованный, меня окликнул:

— Ваше Величество! Пора. Подпись! — он не знал, что последует дальше и радовался, как ребенок.

Росчерк пера.

Свершилось!

Война, унесшая столько жизней и так дорого нам вставшая, закончилась!

— Идем, сын!

Я крепко взял в руку дрожащую ладонь Александра. Он был в курсе, что сейчас произойдет, мы все обсудили накануне, но и его ждал сюрприз.

Блестящая золотом и орденами процессия из дипломатов и военных последовала за нами.

Сегодня мне было не до обрядности, не до протокола. Никаких церемониймейстеров и прочей мишуры.

Большая красивая дверь с янтарными ручками, отделанная ляпис-лазурью и бронзой, распахнулась будто сама собой.

Бок о бок с сыном мы вошли в зал, плотно заполненный толпой.

Сановники, чиновники, военные, купцы, мещане — зал вместил столько, сколько мог. Такова была царская воля.

— Мир! — я взмахнул листом с договором.

Казалось, что дрогнули даже стены, столь мощным вышел ответный крик. Город отозвался пушечным громом и звоном колоколов.

Когда восторги поутихли, я призвал к тишине.

— Народ русский, сыны Отечества! Мои возлюбленные подданные! Тяжкий час для меня настал, и долг мой — сказать вам правду без прикрас. Я пришёл просить милосердия Божия за свои грехи. Молитесь Ему о моем прощении.

Зал возбужденно зашумел тихими разрозненными шепотками, сливающимися в один:

— Прощение? Это покаяние! Царь кается!

Не обращая внимания на растерянные лица, на которых на смену радости пришло непонимание, я возвысил голос:

— Тяжкие испытания, выпавшие на долю России в нынешнюю войну, побуждают меня к самому суровому суду над самим собой. Приступая к тяжелой обязанности говорить с вами откровенно, я не ищу снисходительности, но хочу принести искреннее покаяние перед Богом и перед вами за те мои ошибки, кои усугубили страдания Отечества.

Меня на мгновение захлестнуло злостью, горло перехватило, но я справился. Пришло время стянуть с себя испанский стыд за Николая, как испачканную перчатку.

— Вас переполняет радость, меня же — горе и скорбь. Скорбь о каждом павшем воине, о каждой семье, потерявшей кормильца, о каждом городе, что принял на себя тяжесть войны.

Я ткнул себя пальцем в грудь и выкрикнул:

— Моя вина! Только моя! Эта война была не нужна, а я ее допустил. Люди не винтики, а Отечество не механизм, в котором все подчинено строгому порядку, — слишком поздно это понял. Принадлежать России есть истинное счастье, утверждал я, обуянный гордыней. И не увидел, что свернул не туда. Защищал не то. Не услышал зова времени. Не сумел найти путь, который позволил бы Отечеству развиваться, не жертвуя его силой. Где требовалось уступить — давил. Где ждали милосердия — карал. Где нужно было отпустить поводья, дать силам народным развиваться на благо Отечества, натягивал узду до предела.

Я сделал паузу и задал вопрос:

— Чего добился? — и сам же на него ответил: — Ненависти Европы и нашей неготовности к этой ненависти. Неготовности во всем и везде. На суше и на море. На границах и в самом сердце России.

В зале послышался ропот, но меня было не остановить:

— Моя вина, что у солдата было дурное ружье. Что им управляли дурные генералы. Что его кормили гнилым сухарем, когда склады ломились от зерна. Что его обкрадывали проходимцы. Били за малейший проступок.

Я нашел взглядом своих соратников — генерала от инфантерии Лабынцева, адмирала Нахимова, храбрейшего Истомина, братьев Липранди, Семякина, Хрулева, Хрущева.

Они со мной были не согласны! Они верили в императора, потому что он был рядом с ними, разделил радость и горе. Помог советом, поддержал делом, наградил, обласкал.

Как объяснить им, что я не тот Николай⁈ Будь он на моем месте, этой любви геройских офицеров не заслужил бы.

Отвел взгляд и продолжил:

— Как все вытерпел простой русский мужик в серой шинели? Как не озлобился? Где нашел в себе силы выстоять в тяжелейшей войне? Глубокий ему за то поклон.

Я прервался и поклонился до пояса.

Кланялся не тем, кто в зале. А тем, кто остался за стенами. Впрочем, они заслуживали большего, чем мое покаяние и мои поклоны.

Снова оторопь. Толпа закачалась, словно налетел сильный ветер.

Я перешел на официальный тон, титулуя себя во множественном числе:

— Мы, Император и Самодержец, движимые благом Отечества, принимаем решение отречься от престола Государства Российского и сложить с себя Верховную власть. Это не бегство — это признание ошибок. Мы просим прощения у Вседержителя и у тех, кто верил в нас. Да благословит Всевышний новое царствование. Молим его о милости к России и о том, чтобы жертвы, принесенные нашими героями, не были напрасными. Да хранит Господь землю русскую и всех её сынов. Аминь.

— Аминь! — на автомате отозвалась толпа, хотя мы были не в храме и не на литургии.

Я расправил плечи, словно сбросил с себя тяжкий груз.

Испанский стыд, так давивший меня все месяцы в теле Николая, больше не мучил. Осталось много незаконченного, но этим займемся позже.

В том числе указом о вольности частновладельческого крестьянства. Это будет, как я надеялся, первый документ, который подпишет Александр в качестве нового Хозяина Земли русской. Земельная реформа по польскому варианту, то есть с полной передачей надела и без грабительского выкупа. Все проговорено накануне.

Твердо ступая по узорчатому паркету, подошел к группе офицеров и каждому крепко пожал руку. Глядя прямо в глаза. Не прожигая свинцом, но с любовью.

Не похлопывание по плечу, не подача руки для поцелуя и не короткая похвала — именно крепкое рукопожатие как знак особого расположения.

Адмиралы и генералы оценили. Справились с растерянностью, с неприятием моего решения об отречении. Мне отвечали как боевому товарищу, вкладывая в свое рукопожатие все уважение, которое заслужил в их глазах.

— Вот и кончилась твоя служба, казак, — обернулся к бывшему сотнику, а ныне есаулу Данильченко. — Теперь твое место за плечом сына.