Ковалёв дважды за обход сказал «спасибо» и оба раза почувствовал, что это не то слово, и другого не нашёл.

Подсчёт он начал в двадцать один.

— Докладывайте.

Бурмистров докладывал по журналу.

Отбито четыре атаки. Расход боеприпасов: семьдесят шесть миллиметров — тысяча девяносто восемь выстрелов, из них бронебойных четыреста двенадцать. Пятьдесят семь миллиметров — расход ноль.

Потери: убито двадцать девять, ранено пятьдесят один, из них эвакуировано тридцать четыре, семнадцать оставлены при полку. Налицо двести двадцать один человек.

Матчасть: разбито три орудия безвозвратно, повреждено два, из них одно восстановлено. Налицо семнадцать орудий, из них тринадцать трёхдюймовых и четыре пятьдесят седьмых.

— Заявки по танкам, — сказал Бурмистров. — Комбаты дали: Тюрин — шесть, Рябинин — семь, Ключарёв — четыре, Малахов — пять. Итого двадцать два.

Ковалёв посмотрел на цифру.

— Двадцать два, — сказал он. — Бурмистров, в донесение не пишите.

— А что писать?

— Напишите то, до чего можно дойти ногами.

Он послал Ерёменко и с ним восемь человек, и они до полуночи ходили по полю перед позициями полка, с фонарями, под ракетами, и считали.

Считали так, как Ковалёв велел: подойти, потрогать, посмотреть, откуда пробоина, и записать место.

Насчитали одиннадцать.

Из них девять сожжённых и две подбитые, стоящие целыми; из одиннадцати три оказались пробиты в борт с явно левого направления — то есть Рябининым, — а ещё две стояли так, что их мог взять и Рябинин, и бригада слева, и по ним Ерёменко поставил знак вопроса.

— Одиннадцать, — сказал Ковалёв. — Пишите одиннадцать и две спорные. Спорные отдайте соседям.

— Товарищ майор, — сказал Бурмистров. — В донесении наверх это будет выглядеть скромно. У соседей…

— Знаю, как у соседей.

— Я просто говорю, что за двадцать два вас никто не проверит, а полк получит совсем другое отношение.

— Одиннадцать, — сказал Ковалёв.

Он написал донесение сам, своим круглым почерком с наклоном влево.

Отбито четыре атаки танков с пехотой. Уничтожено одиннадцать танков и самоходных орудий противника, подтверждено осмотром на местности. Собственные потери: три орудия, двадцать девять убитых.

И отдельным пунктом, внизу, то, ради чего он вообще взялся писать в этот вечер сам:

«Считаю необходимым доложить: в течение 7.7.43 г. на участке полка тяжёлых танков не отмечено. Действовали средние с усиленным бронированием и штурмовые орудия. Прошу учесть, что боевая работа полка за истекшие сутки не даёт основания судить об эффективности существующих указаний по борьбе с тяжёлыми танками противника».

Он перечитал это дважды.

Потом достал тетрадь.

Записал про уступ: подтвердилось полностью, и подтвердилось в чистом виде, потому что фронтальная батарея заставила противника развернуться и подставить борт фланговой. Это не случай, это механика, и её надо ставить как основу построения противотанкового района.

Записал, что четыре орудия, стрелявшие подряд девяносто секунд с одной позиции, обнаруживают себя гарантированно и получают артналёт через три-четыре минуты, и что из этого следует единственный вывод: запасная позиция не роскошь, а часть огневой, и без неё батарея одноразовая.

Записал цифру: три орудия из трёх разбитых потеряны на позициях, у которых не было запасных.

Записал про перекатывание орудия на руках под огнём на сорок метров: одиннадцать минут, окупилось двумя машинами, значит, окупилось.

Записал, что раненый комбат, командующий сидя, работает лучше, чем здоровый комбат, снятый и заменённый.

Потом посидел, глядя на страницу, и понял, что главного ещё не записал и что записывать его не хочется.

Он написал:

«Сегодня правило работало. Уступ, фланг, четыреста — пятьсот метров, кинжальный, без пристрелки. Всё, как напечатано. Одиннадцать машин».

И ниже, помельче:

«Оно работало потому, что сегодня шли средние. Завтра пойдут не средние. А запомнят сегодняшний день».

Вот это и была та мысль, которая ходила вокруг него с шести утра и которую он до вечера не подпускал.

Правило сегодня подтвердилось.

Оно подтвердилось на глазах у всего полка, и у соседей, и у пехоты Дзюбы, и в донесениях наверх, и подтвердилось красиво: одиннадцать сожжённых машин, до которых можно дойти ногами и потрогать.

И теперь никакая устная поправка, никакой листок в клеточку, вложенный между страниц, никакие три пункта, продиктованные под коптилкой при пяти слушателях, не перевесят одного сегодняшнего дня.

Человек верит тому, что видел сам.

Ключарёв сегодня видел, как правило работает.

Ковалёв закрыл тетрадь и долго сидел, и в блиндаже пахло сгоревшим порохом и карболкой от пункта Мангасаровой, и снаружи ходили и негромко разговаривали.

Он подвёл итог суткам — коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Правило работало.

Восьмого июля Ковалёв проснулся в три сорок от тишины.

Тишина стояла минут двадцать, и за эти двадцать минут полк успел позавтракать, а подвозчики Сычёва успели сделать третий рейс и сгрузить в ровики двести сорок выстрелов.

В четыре ноль пять началась артиллерийская подготовка, и она была вдвое сильнее вчерашней.

В пять сорок пошли.

Первую атаку отбили обычным порядком: средние вдоль насыпи, бронетранспортёры, пехота, — и всё это легло так же, как вчера, потому что Тюрин с Рябининым работали по вчерашней схеме и потому что за ночь Ковалёв заставил обе батареи отрыть по запасной позиции на орудие.

Отрыли не полностью. Отрыли по колено и по пояс, без ниш и без одетых крутостей.

Этого хватило.

Рябинин после третьей минуты огня снялся, откатился на восемьдесят метров вправо, и налёт, пришедший через четыре минуты с точностью часового механизма, лёг по пустым окопам.

К семи первую атаку отбили, и Ковалёв успел подумать, что сегодня будет легче.

В восемь двенадцать Ключарёв доложил, что в его секторе показались тяжёлые.

— Сколько?

— Пока четыре, товарищ майор. Идут медленно. Дальность около двух тысяч.

— Тип?

Пауза.

— Не разберу, товарищ майор. Не танки. Башни нет. Похоже на самоходку, только очень большая. Очень.

Ковалёв уже смотрел туда сам.

Он навёл бинокль, поймал их и держал, наверное, секунд десять, ничего не делая и ничего не говоря.

Они выходили из-за гребня одна за другой, из лощины от совхоза, и выходили так, как выходит гружёная баржа: медленно, ровно, без рывков, и от них шла пыль не столбом, а полосой.

Коробка. Прямые скаты. Ствол — непропорционально, неприлично длинный, с набалдашником дульного тормоза, вынесенный далеко вперёд, так что машина казалась длиннее, чем была.

Ковалёв опустил бинокль.

— Что это? — спросил Бурмистров.

Ковалёв открыл рот и едва не сказал слово, которое знал.

— Самоходное орудие, — сказал он. — Тяжёлое. Восемьдесят восемь миллиметров, длинный ствол. Лобовую броню мы не возьмём ничем.

— Совсем ничем?

— Совсем, — сказал Ковалёв. — Ни трёхдюймовкой, ни пятьдесят седьмой, ни с какой дистанции. Борт — возьмём. Каток, гусеницу — возьмём. Лоб — нет.

Бурмистров посмотрел на него.

— Откуда вы знаете, товарищ майор?

Это был первый раз за два года, когда его спросили прямо.

— По пропорции, — сказал Ковалёв. — Посмотрите на ствол и на корпус. Под такую пушку делают такую броню.

Бурмистров посмотрел в бинокль и, кажется, действительно что-то для себя решил.

— Логично, — сказал он.

— Дайте третью.

Ключарёв ответил сразу.

— Ключарёв, слушать. Это не танки, это тяжёлые самоходки, лоб непробиваемый. По правилу не работаем. Повторяю: по правилу не работаем. Огонь открывать немедленно…

В трубке щёлкнуло, и стало пусто.

Ковалёв ещё говорил три или четыре секунды, прежде чем понял.

— Порыв, — сказал телефонист. — Товарищ майор, порыв на третьей.