Остальные три отошли за насыпь.

Так это и должно было работать. Именно так он это писал в сарае под Ельней, в августе сорок первого, огрызком карандаша, и именно так оно было напечатано потом в двенадцати серых страницах: батарея располагается уступом, огонь открывается во фланг с дистанции уверенного поражения, кинжально, без пристрелки, на поражение с первого выстрела.

Правило работало.

Через четыре минуты по батарее Рябинина ударила артиллерия.

За неё заплатили сразу.

Четыре орудия, отстрелявшие девяносто секунд подряд с одного места, обозначили себя дымом, пылью и звуком настолько, что их можно было не искать. Запасных позиций у Рябинина не было. Сменить было некуда.

Двадцать суток полк отрывал запасные позиции под каждое орудие. Двадцать штук на первом рубеже и по двадцать на трёх остальных. Все восемьдесят лежали сейчас в двадцати шести километрах отсюда, пустые, никем не занятые, аккуратно отрытые, с одетыми крутостями.

Здесь, за ночь, отрыть успели только основные.

Третье орудие второй батареи накрыло прямым попаданием в четвёртой серии. Расчёт был в щелях — Рябинин успел загнать людей, — но двое не успели, и орудие разбило вместе с ними.

Девятнадцать.

Вторая волна пошла в восемь сорок, и с этого момента день перестал делиться на отдельные события.

Ковалёв потом, вечером, восстанавливал его по записям телефониста и по своим пометкам и обнаружил, что помнит не события, а цифры.

Он помнил, что в девять двадцать по лощине пошли одиннадцать машин и что Ключарёв не мог их взять треть сектора, потому что стояла кирпичная стена, которой не было на карте.

Он помнил, как Ключарёв доложил — спокойно, с паузой на разрыв: «Товарищ майор, они идут по мёртвому пространству за стеной, прошу разрешения перекатить второе орудие на сорок метров вправо, оттуда просматривается».

И как он разрешил, и как Ключарёв перекатил орудие на руках, под огнём, за одиннадцать минут, потому что тягачом было нельзя, и как оттуда взял две машины.

Он помнил, что в девять пятьдесят пять доложил Малахов и попросил разрешения выкатываться.

Четвёртая батарея стояла в глубине, на закрытой, с задачей выкатываться на прямую наводку по команде, — и это был единственный маневр, который Ковалёв за собой оставил, потому что всё остальное он раздал комбатам ещё ночью.

Он держал Малахова полчаса и выпустил его в десять двадцать пять, когда стало ясно, что лощина проседает.

Малахов выкатил четыре орудия на открытый скат за огородами и развернулся за семьдесят секунд — за семьдесят, а не за шестьдесят, и Ковалёв это отметил и отметил спокойно, потому что семьдесят на чужом поле после бессонной ночи были лучше шестидесяти.

Четвёртая батарея дралась сорок минут и остановила лощину.

Она потеряла при этом два орудия и семнадцать человек, и Малахова ранило вторично, в ногу, и он остался на батарее и командовал сидя.

Семнадцать.

В одиннадцать десять Ковалёв пошёл к первой батарее.

Он пошёл потому, что Тюрин перестал отвечать: линия была порвана трижды, связисты сращивали её трижды, и на четвёртый раз телефонист сказал: «Не отвечает, товарищ майор».

Он вышел из щели и сделал восемь шагов.

— Товарищ майор.

Бурмистров стоял у входа на НП. Он был без фуражки, в пыли, и в руке у него был не планшет, а блокнот.

— Я к Тюрину, — сказал Ковалёв. — Связи нет.

— Связь восстановят. Я послал двоих.

— Бурмистров, у меня там батарея на прямой наводке, и я не знаю, жива она или нет.

— Не знаете, — согласился Бурмистров.

Он раскрыл блокнот. Он раскрыл его сразу на нужной странице, не листая, — значит, знал, где она, и, значит, держал заложенной.

— Товарищ майор, читаю. «Командир полка не стреляет. Командир полка не наводит. Командир полка не подаёт снаряды. Как только он посмотрел в панораму — у полка больше нет командира». — Бурмистров поднял глаза. — Седьмое марта сорок третьего года, посёлок Татищево, барак. Вы говорили при шестерых. Я записал дословно.

Ковалёв стоял.

Сверху, из посёлка, шёл ровный тяжёлый гул, и справа, за насыпью, работала чья-то батарея, и слева, у Рябинина, что-то горело густо и чёрно.

— Я поставил дату, — сказал Бурмистров. — Вы её тогда, я думаю, заметили.

— Заметил.

— Датой помечают не правило, — сказал начальник штаба. — Датой помечают обещание.

Он закрыл блокнот.

— Я не имею права вас задержать, товарищ майор. Я имею право напомнить. Напомнил.

Ковалёв постоял ещё две или три секунды.

Потом он повернулся и пошёл обратно в щель, и сел к телефону, и сказал:

— Дайте третью. Ключарёв, что видите у первой батареи? Вы её видите с вашего места?

Связь с Тюриным восстановили через девять минут.

Тюрин был жив. Батарея была жива, из четырёх орудий — три, третье разбито, но не в те девять минут, а ещё в девять пятьдесят.

Восемнадцать.

Нет, семнадцать. Он пересчитал ещё раз и сошёлся: у Рябинина одно, у Малахова два, у Тюрина одно — итого четыре.

Шестнадцать.

Он записал шестнадцать и сам себе не поверил, и потом, вечером, при подсчёте, выяснилось, что орудие Тюрина не разбито, а повреждено: снесло щит и заклинило поворотный механизм, и Сычёв с оружейным мастером к ночи его перебрали и вернули в строй.

Семнадцать.

Вот это и была вся арифметика седьмого июля, и другой у Ковалёва не было.

Пятьдесят седьмые молчали весь день.

Батарея Шестакова стояла кинжально, в кустах и в складках, у самой насыпи, с секторами метров на семьсот, и за весь день не сделала ни одного выстрела.

В первый раз Шестаков попросил разрешения открыть огонь в семь утра.

Во второй — в девять сорок, когда по лощине шли одиннадцать.

В третий — в двенадцать, и в этот раз он пришёл сам, бегом, и говорил, стоя перед Ковалёвым, и у него дёргалась щека.

— Товарищ майор, у меня в двухстах метрах ходят! Я их на выбор беру, мне даже доворачивать не надо!

— Сколько у вас выстрелов, Шестаков?

— Двадцать шесть.

— Сколько вам дадут ещё?

Шестаков молчал.

— Нисколько, — сказал Ковалёв. — Ни одного. Никогда. Вам это позавчера сказал штаб артиллерии фронта, и я вам это передал слово в слово.

— Товарищ майор, но я же…

— Шестаков. — Ковалёв взял его за плечо и повернул к себе. — Сегодня идут средние. Их берёт трёхдюймовка. Она их и берёт — посмотрите налево, там четыре штуки горят, их сжёг Рябинин обыкновенным бронебойным. Вы мне нужны для того, чего трёхдюймовка не берёт вообще.

— А оно придёт?

— Придёт, — сказал Ковалёв.

Шестаков посмотрел на него — и не спросил, откуда он знает.

Никто в этом полку никогда его об этом не спрашивал, и Ковалёв за два года так и не решил, хорошо это или плохо.

Последняя атака была в шестнадцать тридцать, и она была слабее всех, и её отбили в основном соседи — бригада слева и артиллерийская дивизия, вставшая за ночь в глубине.

К девятнадцати стало тихо настолько, что стало слышно отдельные выстрелы.

Ковалёв вылез из щели и пошёл по позициям.

Он шёл медленно и смотрел, и то, что он видел, было ему знакомо до последней мелочи по августу сорок первого, по ноябрю, по Сталинграду, — и было при этом совершенно новым, потому что впервые этого было много.

Раньше это помещалось в его глазах целиком. Три орудия у речки. Пять в степи.

Теперь это лежало на фронте в шестьсот метров, и он шёл вдоль него двадцать минут.

Разбитое орудие Рябинина. Гильзы — россыпью, вокруг, до самого края ровика, и по ним видно, сколько стреляли и как быстро. Воронка. Ещё воронка. Бруствер, срытый до половины. Санитарная двуколка с опущенными оглоблями. Сычёв со своей тетрадью у ровика с боеприпасом. Две сгоревшие немецкие машины в трёхстах метрах, и третья — совсем близко, метрах в сорока от огневой Малахова, с открытыми люками.

Люди сидели у орудий.

Они сидели по-разному: кто-то ел, кто-то спал сидя, кто-то просто сидел. Молодой Прокудин из расчёта Тюрина — тот самый, которого ночью пришлось поднять с бруствера, — таскал ящики, и таскал он их с утра, и, судя по лицу, собирался таскать дальше, потому что остановиться боялся.