Поспел как раз к тому моменту, когда союзники все ж таки двинулись от берега после короткой разведки. Они были уверены, что вдвое превосходят отряд Семякина и не решились оставить его в тылу.

На то и был расчет.

Им даже позволили разбить передовые части и углубиться на пару верст вглубь Керченского полуострова.

Когда уткнулись в нашу линию, протянувшуюся дугой вдоль возвышенностей, остановились. Ждали подвоза артиллерии, выгрузки турецкой конницы.

Гремели пушки. Разрывы накрывали наши ложементы, раскидывая туры с песком.

Наши батареи огрызались беглым огнем.

Был ясный солнечный день. Майский ветерок приятно ласкал лицо и отгонял дым, мешавший рассмотреть подробности. С наблюдательного пункта Семякина маневрирующие колонны в красных мундирах были видны как на ладони.

— Прощупывают наши фланги, — пояснил Семякин. — Прикрываются шквалом огня, но действуют абы как. Не привыкли к «энфилдам», практики мало. Полигоны на Мальте не в счет. Напрасно их сразу в бой погнали. Сейчас мы их на этом поймаем.

На моих глазах разыгралась драматическая коллизия. Из окопов и примыкающих к ним впадин и овражков выплеснула темно-зеленая волна русских мундиров. Солдаты не маршировали, а бежали, стремясь поскорее добраться до врага.

— Мне Лабынцев подсказал, — замедленно пояснил Семякин. — Если быстро сближаться, британцы не успевают менять прицел и палят выше…

Залп!

Ровные линии «ростбифов» окутались дымом. Упал наш пехотинец, другой, целый взвод. Пулей выбило из седла офицера. Закачалось знамя Белевского егерского полка. С визгом пронеслась картечь, сея смерть.

Добежали. Ударили в штыки. Все смешалось в пороховом дыму, лязге стали, предсмертных стонах, яростных воплях и тяжелом свисте снарядов.

Шотландцы справились, показали характер.

Белевцы не выдержали. Отступили.

Им на помощь подоспели спешенные донцы из 53-го полка.

Шеренги снова столкнулись, да так плотно, что двух офицеров-противников прижало толпой друг к другу и они не смогли обменяться ударами. Из этой кучи-малы вырвалась израненная лошадь и, с трудом переставляя ноги, потащилась в нашу сторону.

Все качалось на тонкой нитке, постепенно скрываясь в густеющих на глазах клубах пыли. К англичанам спешили подкрепления. Наш правый фланг оказался под угрозой полного разгрома.

— Сыны! — сурово окликнул Семякин своих старших сыновей, Константина и Романа, юношей 18 и 16 лет. — Ступайте в Таврический батальон и помогите им поддержать товарищей.

Я не посмел вмешаться. Выбор отца — это выбор отца.

Помощь от Таврического батальона запоздала. Из рукотворной песчаной бури выныривали темные фигуры и бежали к нашим окопам — все больше и больше.

Вскоре показались и красные мундиры — не ровной шеренгой, а мелкими кучками, как куски льда, выстоявшие в круговерти снежной бури. Они преследовали разрозненные группы отступавших, не подозревая о надвигающейся смертельной опасности.

— Это Реад! — весело крикнул я, указывая на новую пылевую завесу, стремительно мчащуюся в тыл англичанам.

Неизвестно, кто командовал десантом — кажется, не отошедший от контузии гвардейский генерал Колин Кемпбелл. Быть может по причине своего ранения, а быть может от растерянности, но вовремя сориентироваться он не успел.

Прикрывавшую фланги турецкую кавалерию реадовцы смели как пушинку. И пришло время славной охоты.

Уланы с пиками против не успевшей выставить каре пехоты — это нечто ужасное, от них нет спасения. Все поле боя покрылось бегущими фигурами англичан. Многие падали на землю и притворялись мертвыми. Артиллеристы бросили орудия и, запрыгнув на лошадей, спешно улепетывали в сторону моря.

Сумятицы добавили свежие турецкие таборы, стоявшие в резерве. Они, не вступив в бой, побежали сломя голову к спасительным шлюпкам. И вскоре берег Камыш-бурунской бухты напоминал картину «Последний день Помпеи» — мечущиеся толпы, взывающие к небесам.

Руки потерявших подобие дисциплины солдат тянулись и к кораблям.

Но что могли поделать боевые фрегаты? Не стрелять же по своим… Как выцелить в этой толчее носившихся русских казаков, азартно рубящих всех, кто подвернется? Как вытащить несчастного старика Кемпбелла, которого затоптали собственные солдаты?

— Полный разгром, — удовлетворенно заключил Семякин, складывая подзорную трубу.

— Ты слышишь стрельбу? — обеспокоенно повернулся я в сторону Керчи.

— Так два дня уже по городу бьют.

Семякин после Балаклавы был туговат на одно ухо и не различил, что звуки пальбы сместились к северу.

— Кажется, пришел черед Еникале, — предположил я, втайне надеясь, что у Истомина все под контролем.

— Был бы жив Войнилович, хотел бы я, чтоб погадал мне на картах. Чтобы узнать, выкарабкаюсь с того света или нет, — замотанный как мумия в бинты Николай Андреевич Реад, кажется, не собирался умирать. Заботливо уложенный на подушки в дилижансе, он болтал не переставая, словно решил меня утопить в словесном поносе.

Генерал от кавалерии не мог не затесаться в первые ряды атакующей легкой дивизии со всеми вытекающими последствиями — от картечины в бедре до удара хлыстом по лицу, чуть не лишившим его глаза. Вдобавок он еще сверзился с убитого под ним коня и здорово расшибся. Но бодрости не утратил.

— Кто таков этот Войнилович? — спросил я, чтобы оказать любезность генералу, заслужившему мою искреннюю благодарность.

Атака его дивизии при всем ее сумасбродстве и хаосе сыграла решающую роль в разгроме англо-турецкого десанта. Героическое отражение гренадерами штурма Еникале тоже способствовало отступлению вражеской эскадры, но в куда меньшей степени. После феерического провала в Камыш-бурунской бухте союзники подрастеряли энтузиазм. Реада можно и потерпеть.

— Полковник Войнилович из гусарского веймарского полка, — пояснил Николай Андреевич с таким видом, будто речь шла как минимум о Денисе Давыдове. — О, это был редкостный тип. В Харькове до войны составил себе такое renome, что у него даже боялись гадать. Не то искусный шарлатан, не то глубокоученый физиономист.

— Ты сказал «был»…

— Да, его зарубили англичане под Балаклавой в прошлом году.

— Печально.

— Не стоит внимания, — отмахнулся Реад. — Под Альмой постыдно простоял с двумя эскадронами за бугром.

— Я тебе и без гадалки скажу, что тебя ждет.

— Ооо! — восхитился Реад.

— Тебя заштопает Пирогов, а после получишь орден Святого Георгия Победоносца 2-й степени.

Восхищенный Реад откинулся на подушки и замер с блаженным видом.

О наградах мне стоило серьезно подумать. Семякин — само собой, но как вознаградить Истомина? Его по уму надо бы наказать. И одновременно тоже наградить.

Ведь он вот что исполнил. Изобразил поломку парохода «Бердянск» на глазах у союзной эскадры (уверял меня, что и в самом деле сломался подшипник вала левого цилиндра). Корабль неловко маневрировал, опасно сблизившись с винтовом шлюпом «Миранда», которым командовал сын самого адмирала Эдмонда Лайонса, приятеля Истомина и командующего английской эскадры.

Заманивал, как оказалось. Лайонс-младший бросился в атаку…

Подрыв донного фугаса. Шлюп исполнил оверкиль.

Отец, всегда отличавшийся сумасбродством, бросился на выручку. Его корабль последовательно налетел на две ударные мины, получил крен на правый борт.

Подошедший, еле управляемый «Бердянск» сцепился с флагманом адмирала и героически выполнил роль плавучий мины-брандера. Лайонса-старшего так и не нашли.

А наши моряки сумели сбежать. В том числе и Истомин, который руководил всем этим безобразием.

После такого сногсшибательного афронта союзная эскадра развела пары и отбыла в неизвестном направлении, оставив в руинах красивые здания на береговой линии и кучу трупов своих солдат, качающихся на волнах Камыш-Бурунской бухты. Я полагал, что отправилась она в сторону Поти и Редут-кале, чтобы высадить турок для атаки на Гурию.