— Потому что было некогда, — сказал Ковалёв. — И потому, что человек, который мне это сказал, к тому времени уже был убит.

Тюрин переступил с ноги на ногу.

— То есть вы мне сейчас то же самое делаете, что вам тогда сделали.

— То же самое.

— И вы знаете, что я через неделю не приду.

— Думаю, что не придёте.

— А если приду?

— Сниму, — сказал Ковалёв. — Слово я дал.

Тюрин постоял ещё немного.

— Разрешите идти?

— Идите.

Он уже повернулся, когда Ковалёв его окликнул.

— Тюрин. Ещё одно. Это уже служебное.

— Слушаю.

— Завтра выйдет приказ по полку. Я его пишу сегодня ночью. С завтрашнего дня расчёт, оставляемый у орудия при обстреле для наблюдения и для ведения огня, назначается не командиром батареи.

Тюрин не понял.

— А кем?

— Очередью, — сказал Ковалёв. — Заранее. Список очерёдности расчётов в каждой батарее ведёт командир батареи, утверждаю я, очередь идёт по кругу и не меняется ни при каких обстоятельствах, кроме выбытия расчёта. Кто по очереди — тот и остаётся. Независимо от того, кто лучше стреляет.

Тюрин молчал долго.

— Товарищ майор, — сказал он наконец. — Так ведь это хуже.

— Хуже.

— Если пойдут второй раз, а у орудия окажется плохой расчёт…

— Тогда он промажет, — сказал Ковалёв. — Я знаю.

— Так зачем?

— Затем, что вы восемнадцатого сентября пришли ко мне и попросились на орудие, — сказал Ковалёв. — А я не могу каждую неделю отдавать по комбату.

Приказ он написал в ту же ночь.

Он написал его сухо, в пять строчек, без всякой мотивировки, потому что мотивировку в приказ по полку не вписывают, а ту, которая была, не вписал бы и подавно.

'…4. Назначение расчёта, остающегося при орудии для наблюдения и ведения огня в период артиллерийского и миномётного воздействия противника, производить по очереди согласно списку, утверждаемому командиром полка. Очерёдность не изменять. Отступление от очерёдности допускается только по моему личному разрешению в каждом случае с последующим докладом.

Командир полка майор Ковалёв'.

Потом он открыл тетрадь и написал то, чего в приказе не было.

'Сегодня я ввёл правило, которое заведомо ухудшает боевую работу полка.

Оставлять у орудия лучший расчёт — правильно. Он попадёт с первого, и если противник пойдёт второй раз, одно орудие с хорошим расчётом стоит трёх с плохими. Очередь этого не даёт. Очередь даёт средний результат.

Я знаю, чем это будет оплачено. Рано или поздно по очереди у орудия окажется слабый расчёт, он промажет, и через него пройдут.

Я делаю это сознательно и вот почему.

Командир батареи, который сам назначает, кому остаться, каждый раз выбирает, кто умрёт, и выбирает по признаку умения, то есть приговаривает лучших. Это выдерживают один раз, два, три. Потом человек приходит и просит снять его с батареи — не от страха, а потому, что у него кончилась способность выбирать. И он прав, что приходит: значит, ещё цел.

Я могу заменить комбата. Заменить его некем.

Поэтому я перекладываю выбор на список. Список — это не решение, это порядок. За порядок никто не отвечает лично, и в этом весь смысл.

Цена вопроса: некоторое снижение вероятности поражения при повторной атаке. Что покупается: сохранение командиров батарей как людей, способных командовать.

Я считаю, что это выгодный обмен, и я готов за него отвечать. Но я записываю здесь честно, что это именно обмен, а не улучшение, и что тот, кто будет читать эту тетрадь после меня, должен знать обе стороны'.

Он перечитал и не стал ничего менять.

Потом посидел и приписал внизу, мелко, отдельно от всего:

«Долгушин Иван Матвеевич, капитан. Убит в феврале 1942 г. Ничего. Просто помнить».

Он написал это и посмотрел на строчку и понял, откуда взял форму.

Через неделю, двадцать пятого сентября, Тюрин к нему не пришёл.

К этому времени полк был уже на Днепре, и было не до того, и у Тюрина в батарее было два орудия и двадцать шесть человек, и он их сколачивал по восемнадцать часов в сутки.

Ковалёв ждал его весь день двадцать пятого, и двадцать шестого, и до конца месяца.

Он бы снял его. Он дал слово и снял бы.

Тюрин не пришёл, и они об этом больше никогда не говорили — ни в сорок третьем, ни в сорок четвёртом, ни потом.

Ковалёв закрыл тетрадь и вышел.

Ночь была холодная, первая по-настоящему осенняя, и в темноте у батарей стучали лопаты: копали на новом месте.

Он подвёл итог — коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Не отпустил.

Днепр Ковалёв увидел двадцать шестого сентября в четвёртом часу дня, с опушки соснового леса, и первое, что он подумал, было: широкий.

Он знал, что широкий. Он смотрел на карту, он мерил линейкой, он читал цифру — четыреста двадцать метров на этом участке, — и цифра ничего не значила до той минуты, пока он не встал на песчаный откос и не посмотрел.

Четыреста двадцать метров — это когда противоположный берег виден не как берег, а как полоса другого цвета.

Течение шло справа налево, ровное, тяжёлое, и по воде плыло всё подряд: доски, солома, ветки, что-то белое.

Правый берег — тот — был высокий, обрывистый, и на нём стоял лес.

Левый, на котором стоял Ковалёв, был низкий, песчаный, с кустами и с длинной открытой поймой позади.

То есть всё было устроено так, как оно устроено на Днепре везде: тот, кто обороняется, сидит наверху и видит всё; тот, кто наступает, сидит внизу и виден весь.

— Товарищ майор, — сказал Бурмистров, — плацдарм есть. Пехота села вчера ночью, километра полтора по фронту и с километр в глубину. Держатся.

— Чем держатся?

— Тем, что переплыло.

Задачу поставили в девятнадцать.

Полку — переправиться в ночь на двадцать седьмое и с рассветом быть на плацдарме в готовности к отражению танковых контратак.

Средства переправы: те, что построит сам.

Так было сказано устно, и так же было написано в распоряжении, только другими словами: «переправу производить табельными и подручными средствами».

Табельных не было.

Паромы понтонного батальона работали в двенадцати километрах ниже, там переправлялась артиллерия корпуса, и очередь туда была расписана на трое суток вперёд.

Подручные средства — это лес, который надо срубить самому.

Ковалёв сел считать в девятнадцать двадцать.

Он считал плавучесть.

Считал он так, как считал всё: на бумаге, столбиком, с проверкой.

Орудие ЗиС-три весит одна тысяча двести килограммов. Расчёт — шесть человек, четыреста двадцать. Боеприпас в ящиках — двести. Передок с упряжью — ещё двести. Итого около двух тонн на плот, и к этому надо добавить запас, потому что плот должен не просто плавать, а плавать с бортом над водой.

Значит — три тонны подъёмной силы.

Дальше начиналось то, чего он до этого дня не знал и о чём прочёл в справочнике инженерного имущества, который выпросил у дивизионного инженера.

Сухая сосна имеет плотность около пятисот килограммов на кубометр. Кубометр сухой сосны, погружённый в воду, даёт подъёмной силы около пятисот килограммов — то есть разницу между водой и деревом.

Сырая, только что срубленная сосна — семьсот пятьдесят и выше.

Разница — двести пятьдесят килограммов с кубометра.

Это значит, что плот из сухого леса нужен объёмом шесть кубометров, а из сырого — двенадцать.

Вдвое.

А сырая осина, которой в пойме росло больше всего, местами тянет за девятьсот, и тогда она почти не даёт ничего.

Ковалёв проверил расчёт дважды и пошёл к инженеру дивизии.

Разговор был короткий.

— Мне нужно, чтобы рубили сосну на гриве, а не осину в пойме, — сказал Ковалёв. — И нужно на четыре часа больше.

— Сосна на гриве под наблюдением, — сказал инженер. — Оттуда всё простреливается. Мы туда людей не пустим до темноты.

— Значит, до темноты рубим осину, а с темнотой сосну.