Они оказались в Севастополе 15 января, выехав из Петербурга 2-го.

Это был уже второй их визит в осажденную крепость.

В первый они выполняли исключительно представительские функции — инспектировали войска, передавали им монаршую благодарность, посещали госпитали, раздавая раненым награды и деньги.

Во второй раз Николай хотел, чтобы они занялись чем-то посерьезнее, чтобы не оскорблять воюющую армию. Никсе и Мише достались георгиевские кресты за то, что во время Инкермана прокатились в коляске по тылам готовившихся к штурму полков. На мой взгляд, так себе подвиг.

— Меншиков уже две недели как обещает доверить мне руководство работами по укреплению Северной стороны, — наябедничал Николай Николаевич, после того как обменялись приветствиями и я спросил об их делах.

— А мне — экспериментами с цилиндро-закруглёнными пулями. А воз и ныне там, — поддержал брата Миша.

Чем мог помочь нашему главному военному инженеру Тотлебену Николай, у которого едва выросли усы, и зачем нужны испытания пуль, я плохо себе представлял. И мне не требовались дополнительные доводы для расправы на адмиралом. Но решил подыграть.

— Много воли взял, да не там, где нужно. Проводите меня к его дому.

Командующий жил на Северной стороне. Прежде чем добраться до его жилища, нашим лошадям пришлось изрядно помесить грязь в чуть скованных утренним морозцем лужах.

Снег отсутствовал, все вокруг было черно. Небо затянуло тучами, а на берег неспешно накатывались свинцовые воды бухты.

За ней, скрытый набежавшим с моря сырым туманом, едва виднелся раскинувшийся амфитеатром город. Оттуда время от времени доносился звук одиночной орудийной пальбы, который заглушал стук машины. К пристани приближался трехмачтовый пароходофрегат, обгоняя многочисленные ялики и баркасы.

Я с легким недоумением поглядывал на этот корабль, не понимая, почему отсутствует мост, по которому защитники крепости перейдут на этот берег, когда будет потерян Малахов курган. Еще не построили и приходится возить подкрепления и припасы пароходом?

— Египетский, «Перваз-Бахри»! — захлебываясь от восторга, подсказал Миша, заметив, на что я смотрю. — Захвачен в синопском бою. Доставлен в Севастополь, от полученных повреждений затонул. Поднят, отремонтирован и введен в строй под именем «Корнилов». А вот там остаток нашей Черноморской эскадры, та, что не затопили, — указал он на полосатые корабли с огромными мачтами, расставленные в глубине бухты. Красивые и совершенно бесполезные.

Пароход, извергая черный дым, причалил к пристани, заваленной грудами ядер и каменного угля, мешками с сухарями, бочками и прочим армейским барахлом — война с ее неизменным бардаком дотянулась и до Северной стороны, где не шли боевые действия.

На берег посыпались матросы в широких парусиновых штанах и белых рубахах или бушлатах, замаранных порохом и кровью, черных галстуках и плоских солдатских фуражках.

— Раненых принимай! — окликнул боцманмат с невыразительным усталым лицом унылого возчика с высокой арбой, запряженной верблюдом. — Почему похоронную маджару пригнали? Не по-людски…

На берег несуетливо, как-то привычно и ухватисто понесли на носилках раненых — стонущих, бредящих или сцепивших от боли зубы, небрежно перевязанных.

Неужели их как бревна покидают в арбу⁈

Нас заметили.

— Царь! Сам царь! — послышалось от большой группы солдат, ожидавших очереди на погрузку. — И сыночки с ним!

— Царь! У-рааа! Теперь победим! Пойдет дело, еще как пойдет! Вломим рыжим!

В воздух полетели фуражки. На лицах расцвели улыбки — даже у матросов, возвращавшихся из боя.

Перепуганные обер-офицеры не знали, что делать — то ли отдать честь, то ли сперва навести порядок.

— Занимайтесь делом, господа. Не буду вам мешать. Моряки! Герои! Благодарю за верную службу! Солдаты, не посрамите чести русского оружия!

— У–рааа!

Да, все-таки неиссякаемый дух живет в простом русском человеке. Не передать словами, какую гордость я сейчас испытывал, глядя на воодушевленные лица. У России оказались худые ноги (транспорт) и руки (вооружение), с головой настоящая беда, но тело — могучее народное тело — в который раз встало грудью на защиту страны.

Казалось бы, какое дело простому мужику из какого-нибудь Саранска или Вятки до севастопольской базы? Так ведь нет — не отдадим Севастополь, и точка! Прямо здесь и прямо сейчас закладывались скрепы для будущих поколений, рождались примеры для подражания и герои, имена которых будут помнить века.

К горлу подкатил комок.

— Куда нам дальше?

До грязного двора и халупы Меншикова оказалось рукой подать. Он жил в домишке с видом на Корабельную сторону. Мог смотреть из первого ряда за трагической пьесой на другом берегу. Вот он и смотрел — смотрел и ничего не делал, заразившись неизлечимой неуверенностью, как подхватывают сифилис в портовом борделе.

Дверь была закрыта на замок. Для вида. Он болтался на одной дужке.

— Открывай сова, медведь пришел! — грозно позвал я.

Приотворилась щелка. Кто-то громко охнул. В доме забегали.

Продержав меня на пороге несколько минут, появился Меншиков. Весь какой-то съежившийся, облезлый, утративший холеный представительный вид, в засаленном сюртуке и бумажкой в руках.

— Государь! — еле выговорил он дребезжащим голосом, пряча за подчеркнутой старческой немощью свою растерянность.

— Так и будем на пороге стоять?

Адмирал, пятясь спиной, пропустил меня в небольшую, словно кухня в «хрущевке», комнату. У стены походная кровать с круглым валиком вместо подушки. У окна стол, заваленный бумагами, с двумя оплавленными свечами.

Подчеркнутый аскетизм светлейшего князя меня не впечатлил.

— Что читаешь, Александр Сергеевич? — спросил его, не зная с чего начать.

— Письма пленных, — потупился командующий.

— Почему в таком виде встречаешь?

— Болею.

— Врешь ты все, в глаза мне врешь! Неси аксельбант.

Меншиков дернулся, задрожал, на глаза накатились слезы.

— За что немилость, Ваше Величество? — захлюпал носом.

— За все хорошее! Не желаю иметь тебя в своих генерал-адъютантах.

— Верой и правдой… столько лет… мне его Александр Благословенный вручил, — блажил как юродивый этот недостойный своего прадеда князюшка.

— А я лишу. Право такое есть у меня. Будешь спорить?

Адмирал согнулся еще больше, словно собрался упасть на колени. Пальцы разжались. Зажатый в них лист бумаги спланировал на пол. Руки взметнулись к лицу, плечи затряслись в рыданиях.

По своему положению, знатности, богатству мало кто мог сравниться со светлейшим князем Меншиковым. Его не любили, ругали за злоречивость, а он утверждал, что ни в ком не нуждается, кроме императора. И вот его опора ускользнула из-под ног, как те льдины на Днепре из-под копыт лошадей.

— Победа! Победа! — донесся со двора взволнованно-истеричный крик.

— Победа? — недоверчиво переспросил адмирал, оживая на глазах.

— Победа⁈ — повторил Меншиков, дав петуха. — Евпатория! Точно! Хрулев! Ай какая умница! Государь, позвольте мне переодеться.

Я одарил его насмешливым взглядом.

— Что ж, ступай.

Светлейший исчез в задней комнате. Принялся рыкать на денщика, чтобы подал мундир и золотую шпагу.

На глаза попался оброненный Меншиковым листок. Я наклонился и поднял. Пробежал глазами текст.

«В течение многолетней моей службы поставил себе правилом исполнять всегда долг и обязанности мои с тем усердием и рвением, чтобы начальство мое вполне было бы довольно мною. На нынешней кампании расстроил здоровье свое до той степени, что в летах моих нельзя ожидать совершенно его восстановления. Поелику всему на свете есть предел, так и мне нельзя помыслить, что в состоянии моем могу быть полезен Вашему Императорскому величеству в воинской службе. Сие подало мне повод просить освободить меня от должности командующего Крымской армией. Неограниченные милости, которыми Ваше Императорское величество благоволило осыпать меня, вызывают меня жертвовать собой до последнего дня жизни моей, но на месте постоянном и в службе, в которой я с достоинством полезен быть могу».