Разница была в том, что Сычёв и Шейкин были мужчины, служившие с ним рядом, и у них были причины молчать.

А у неё причин не было никаких.

В полк он вернулся в одиннадцатом часу вечера.

Доложились: занятия по плану, норматив дают все пять батарей, происшествий нет. Бурмистров спросил про боеприпас.

— Восемьдесят осколочных и десять бронебойных, — сказал Ковалёв. — На полк.

Начальник штаба поднял брови ровно на миллиметр.

— Я думал, не дадут и этого.

— Могло быть больше. Я плохо торговался.

— В следующий раз пошлём Сычёва, — сказал Бурмистров.

— Мне так и сказали.

Он поднялся к себе, сел под лампой и достал тетрадь.

Записал: боеприпас — девяносто выстрелов, распределить по батареям, из бронебойных два оставить на показ, остальные восемь — командирам орудий, по одному, чтобы каждый хотя бы раз в жизни выстрелил бронебойным по щиту.

Записал, что практический отстрел провести до первого мая и что после отстрела проверить притирку затвора четырнадцатого орудия.

Потом посидел, глядя на страницу.

Про Энгельс он не записал ничего — ни строчки, ни слова.

Он достал из планшета фотографию, посмотрел на неё ещё раз и убрал обратно, поглубже, под карту.

И подвёл итог суткам — коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Почерк она узнала.

Практический отстрел провели двадцать шестого апреля, и это был первый день, когда полк выстрелил.

Девяносто выстрелов на двадцать орудий — это было немного, но Ковалёв распорядился ими так, как распорядился бы Сычёв, если бы речь шла о сахаре.

Восемьдесят осколочных пошли по батареям: по четыре на орудие, с задачей не на меткость, а на порядок. Расчёт должен был хоть раз в жизни услышать свою пушку и понять телом, что происходит, когда она бьёт: как хлопает по ушам, как подпрыгивает станина, как летит гильза и куда не надо ставить ногу.

Двух человек в первой батарее в этот момент и потеряли бы, если бы Тюрин не поставил у каждого орудия отдельного человека следить именно за ногами.

Десять бронебойных Ковалёв придержал.

Два он оставил на показ и восемь роздал командирам орудий — по одному на восемь лучших, отобранных комбатами, — и объяснил почему, вслух, при всех:

— Бронебойный вы за всё формирование получите один. Он для того, чтобы вы знали, как он идёт. У него другой звук, другой откат и другая трасса. Кто видел трассу бронебойного, тот в бою не перепутает, попал он или нет. Кто не видел — будет полдня спорить с заряжающим.

Стреляли по щиту — четыре бревна, сбитые в раму, обшитые старым котельным железом в два листа, поставленные за пятьсот метров.

Первые два выстрела Ковалёв сделал сам.

Он подумал об этом заранее и разрешил себе с одним условием: стрелять он будет не как командир полка, а как показывающий. Пункт первый запрещал командиру полка смотреть в панораму в бою. Учебный щит боем не был, а двести восемьдесят человек, никогда не видевших, как работает старый артиллерист, стоили того, чтобы им показали.

Он объяснил это себе за минуту и сам заметил, как ровно объяснилось.

Первый снаряд он положил в щит с пятисот. Второй — с восьмисот, после переноса, и попал тоже, и полк загудел.

Он отошёл от орудия, вытер руки и подумал, что объяснять себе такие вещи получается с каждым разом легче, и что это надо запомнить.

Гильзы после отстрела собирал Сычёв.

Он собирал их лично, ходил по полю с двумя бойцами и повозкой, считал и пересчитывал, и когда недосчитался одной, поднял на ноги половину батареи управления.

Гильзу нашли в кустах, в двухстах метрах: кто-то из молодых уволок её как сувенир и спрятал, чтобы потом сделать из неё что-нибудь красивое. Сычёв изъял её без единого слова упрёка, объяснив только, что латунь — это фонд, что стреляные гильзы подлежат сдаче по счёту и что из этой гильзы завод сделает новую и пришлёт обратно, может быть, даже в их же полк.

— А зажигалку из чего делать? — спросил пострадавший.

— Из немецкой, — сказал Сычёв. — Немецкую я тебе разрешаю.

Тактическое занятие с обозначенным противником Ковалёв провёл двадцать девятого, и оно кончилось разговором, которого он не ждал.

Обозначал противника весь хозвзвод: двенадцать человек с шестами, на которых были прибиты фанерные щиты, крашенные в серое. Шли они цепью по полю, изображая танковую роту, и должны были идти ровно так, как ходит танк: пять метров в секунду, не оглядываясь.

Третья батарея Ключарёва стояла в кустах на фланге, с сектором на поле, и по замыслу занятия имела то, ради чего Ковалёв, собственно, всё и затеял: чистый фланговый сектор на всю глубину. Первая «машина» открывалась ей в борт с девятисот метров и шла в борту до самого конца.

Ковалёв лежал на скате с секундомером и смотрел.

Девятьсот. Восемьсот. Семьсот.

Третья батарея молчала.

Шестьсот. Пятьсот пятьдесят.

— Огонь! — донеслось из кустов, и четыре расчёта хлопнули холостыми ударниками, и Ключарёв доложил по телефону, довольный, как школьник у доски: — Третья открыла огонь. Дистанция пятьсот.

Ковалёв нажал секундомер и полежал ещё немного.

Потом слез со ската и пошёл к третьей батарее.

— Лейтенант Ключарёв.

— Я, товарищ майор!

— Объясните мне, почему вы полторы минуты смотрели в борт и не стреляли.

Ключарёв посмотрел на него с недоумением человека, у которого спрашивают, почему он дышит.

— Так пятьсот же, товарищ майор.

— Что — пятьсот?

— Дистанция открытия огня, — сказал Ключарёв. — Пункт четвёртый. «Огня не открывать, пока головная машина не подойдёт на пятьсот метров. Бить в борт. До пятисот молчать, чего бы это ни стоило».

Он произнёс это наизусть, ровно, без запинки, с тем чуть приподнятым выражением, с каким читают стихи.

Ковалёв стоял и молчал секунды три.

— Кто вам это дал?

— Нам в училище давали, товарищ майор. Как учебное пособие. У меня своя, я выпросил.

— Покажите.

Ключарёв полез в планшет и достал книжку.

Она была серая. Тонкая, страниц на сорок, сшитая скрепкой, отпечатанная на плохой бумаге, с типографской шапкой на обложке: «Указания по боевому применению истребительно-противотанковой артиллерии. Издание второе, дополненное. 1943 г.».

Фамилии на обложке не было.

Ковалёв взял её и открыл.

Он узнал её со второй строки.

Три позиции, из них ложная — первой. Смена огневой после второго выстрела. Фланговый огонь, фронтальный — только там, где уверенно пробиваешь. Телефонная линия между орудиями и обязательно с пехотой. Отделение прикрытия, испрашиваемое накануне, а не в бою. Мокрая трава перед стволом.

Раздел о зиме: снежный бруствер, поливаемый водой; смазка по термометру, а не по норме; проходимость оврагов и пойм в устойчивый мороз; наводчик перед выстрелом задерживает дыхание.

Раздел о степи: наблюдение взаимно; ложную батарею ставить нагло, на видном бугре; все передвижения — ночью; щели для личного состава отдельно от орудий, не ближе двадцати метров; колодец есть пристрелянная цель.

Раздел о бое в населённом пункте: орудие выкатывать в пролом ночью; работать со штурмовой группой; командир орудия обязан спросить у пехотного командира, откуда конкретно бьёт и кто видел.

Он листал и читал свои строчки, переписанные чужой рукой, отредактированные чужим человеком и набранные типографским шрифтом, и мимоходом отмечал, что редактор был неглупый: почти нигде не испортил, кое-где стало короче и лучше.

Дойдя до конца, он вернулся к четвёртому пункту первого раздела и прочитал его целиком.

Пункт был его. Он написал его в феврале сорок второго года, в землянке под Гжатском, и написал правильно: до пятисот метров сорокапятка немецкий средний танк в борт брала уверенно, а стрелять раньше означало обнаружить себя и не пробить.

За этой строчкой стояли Лески, речка, Ветлица, Кузнецово. Бабушкин, Илюшин, Дудник, Прошин. Она была оплачена полностью.