— Нужно возвращать Аракчеева, — тут же предложил кабинет-министр. — Вы, государь, возбудили против себя ненависть служилого дворянства, потому что заставляете его служить. Ну так Аракчеев быстро им объяснит, что почем.

Генерал-майор Алексей Андреевич Аракчеев имел в Петербурге страшную славу. О его строгостях в бытность военным комендантом столицы рассказывали ужастики. Мне этот персонаж категорически не нравился. Но такие люди в трудные времена полезны.

Кроме того, нужно воздать должное его успехи на поприще артиллерийского дела. Правда, он по сути лишь закончил то, что начал Павел еще в Гатчине. Но и от себя немало добавил нового. Нужно брать!

— Опасаюсь, что Пален перехватит фельдъегерей, если отправлю Аракчееву вызов, — признался я. — Поручаю тебе это дело. Действуй через своих людей с максимальной секретностью. Плохо то, что Пален замазывает все больше и больше людей. Дураков, просчитавшихся хитрецов и даже умных. Тех, кому деваться некуда, и тех, кто рассчитывает оказаться в выигрыше. Каждый божий день Пален, не подозревая об этом, ломает чужие судьбы. Пришла пора его остановить.

— И сколько ждать?

— Думаю, дней десять.

— А что если взять и арестовать Цесаревича? — предложил Ростопчин со свойственной ему холодной рассудочностью.

Я категорически отверг предложение заключить Александра под стражу:

— Арест только спровоцирует Палена и прочих на решительные действия, ибо они будут уверены, что отныне наследник на их стороне. Лучшего доказательства, что у него не осталось выбора, не придумать. Будут действовать под флагом восстановления справедливости. Просто убрать Цесаревича из Петербурга, пусть мальчик успокоится в деревне — такая родилась мысль.

— В деревню? — удивился Ростопчин.

— Образно. Можно, например, в Москву или в Троице-Сергиеву лавру.

— В Москву — опасно. Там рассадник якобинцев.

— Федор! — жестко прикрикнул я. — Может, хватит уже на этой флейте играть?

Ростопчин потупился и объяснил:

— Имел в виду, что настроения москвичей далеки от верноподданных. Поносные речи звучат: «цари хотят, чтобы перед ними во прахе пресмыкались рабы», — процитировал он какого-то умника. — Вы же не хотите создать русскую Вандею наоборот?

Тут он был прав. Наследник как знамя общественного неповиновения. Обидеть-то придется многих.

Значит, не вариант. Значит, остается жесткое подавление заговора. Сашу оставляем под отеческим крылом

Но потом нужно срочно перезагрузить систему. Страна устала от прихотей Павла. Слепошарые дятлы, не сообразившие, куда он клонит государственный корабль!

Пусть будет выглядеть как уступка, как свидетельство, что власть может меняться. В противном случае не смогу толком ничего изменить, сделаю только хуже.

И все же Александр — это проблема. Я начал капать ему на мозги — по принципу «вода и камень точит». Прямо за семейным завтраком, сразу после встречи с Ростопчиным, с которым обо всем договорились.

Вновь и вновь я возвращался к теме предательства сына отцом. Припоминал исторические примеры — мятеж сыновей Генриха II Английского, свержение султана Баязида II. И поднимал тост, если пили вино: «За исполнение наших желаний!»

Так продолжалось всю неделю. Цесаревич уже изнемогал. Смотрел на меня с испугом. Но потом оттаивал, поскольку за утренним издевательством следовала ласка — разрешение командовать вахтпарадом, посещение кадетского корпуса, встреча с младшими сыновьями, Николаем и Михаилом, на третьем этаже замка или совместная конная прогулка в 3-м Летнем саду.

В том самом саду, который в будущем получит название Михайловский и где я приказал устроить засаду на народовольцев, когда они планировали взорвать мою карету на Екатерининском канале. Вдохновляющее воспоминание!

Александр — не солдафон Константин, который так увлекся тренировками с новой посадкой, что ничего кругом не замечал. Цесаревич уже не знал, что и думать. Ни одной вспышки гнева с моей стороны. Полностью изменившаяся схема утреннего и вечернего докладов о состоянии дел в петербургском гарнизоне. Раньше Павел распекал его за малейшую ошибку, а теперь мы вместе обсуждали нововведения в форму мушкетеров.

Он маялся. Я это и видел, и чувствовал. Его раздирали двойственное чувство. Пален манил призраком горностаевой мантии и императорской короны, я же пугал перспективами мук совести.

Я и сам извелся. Ожидание оказалось сродни пытки. Несколько раз срывался, хотя вспышки гнева контролировал все лучше и лучше. В меру своих лицедейских способностей изображал муху, попавшую в паутину.

Одна отдушина этой тяжелой недели — сообщения от Саблукова. Их приносил Петр Кириллов, без колебаний согласившийся стать курьером и не только. Он даже нашел себе товарища — Четверткова, еще одного камер-гусара из уральских лейб-казаков.

Уральцы! Мне бы они пригодились, вся сотня. Но, как я выяснил, коварный Пален выпросил у Павла этот отряд надежных телохранителей для патрулирования Балтийского побережья — от Красной Горки до Петергофа. Еще один пример ужасающей слепоты Павла!

Граф продолжал со мной играть. Удовлетворенный падением Ростопчина, он ждал документального оформления сего радостного для него факта. Мое хмурое настроение, странные поступки, нетипичное поведение и даже возвращение в постель Марии Федоровны — во дворце не существовало секретов — он списывал на потрясение от «подлости» кабинет-министра.

Больше всех волновался Кутайсов. Он сильно переживал, что я охладел к м-м Шевалье и княгине Гагариной. Чувствовал и мое тщательно скрываемое, но все же прорывающееся недовольство. Император перестал реагировать на его тонкие намеки относительно новых наград — есть отчего прийти в ужас!

За новым витком в наших отношениях с Марией Федоровной последовал слух… о моем желании упечь ее в монастырь, а обоих старших сыновей — в крепость. О моем намерении взять в жены госпожу Шевалье! Или выдать младшую дочь Екатерину за иностранного принца и сделать его наследником.

Когда мне об этом сообщил Саблуков через Кириллова, я сначала долго смеялся. А потом сообразил: все не так просто, Пален все туже закручивал пружину своей дьявольской машины и просто-напросто вел широкую информационную кампанию. Моя дискредитация — вот, что ему нужно.

Слухи достигли и ушей княгини Гагариной. Она потребовала объяснений, прислав дворцового слугу.

Я отправился к ней с визитом.

Воспользовался тайной лестницей, устроенной в толще стен.

Архитектор Бренне и здесь постарался — секретный проход на первый этаж был обустроен не без изящества. На потолке красивые плафончики, стены покрыты росписью по штукатурке.

В замке хватало и других тайных мест. В подвалах была устроена сокровищница, где хранились реликвии Мальтийского ордена. Часть из них вернул Наполеон, правда, ободрав драгоценные оклады.

Ну и какой же замок без подземного хода! Их было два. Один выходил под мостик, перекинутый через пруды 3-го Летнего сада, а второй — в подвал паркового павильона.

Второй я уже обследовал. Удобный. Придется им воспользоваться в самом скором времени.

Анна ждала меня в гостиной. Напряженная и надувшая губы, она нервно теребила в руках томик Сервантеса.

Не говоря ни слова, я обогнул замершую девушку и заглянул во все отведенные ей помещения. Они утопали в цветах, но зелень плохо сочеталась с массивной и монументальной мебелью из красного дерева с множеством деталей на античные мотивы — лавровыми венками, шлемами, щитами и копьями из бронзы или позолоченной резьбы по дереву. Работа Генриха Гамбса, его «стульями из дворца» был обставлен Михайловский замок.

Меня поразила не Анина полудетская обиженная поза или неподобающая женским покоям обстановка, а сырость, царившая в комнатах. Они представляли собой не традиционную для замка анфиладу, а небольшой блок из спальни, гостиной, кабинета и туалетной комнаты. Последняя не имела окна, и влажность в ней чувствовалась особенно сильно. На стенах, из-под бумажных обоев, проступали черные следы плесени.