— Как же можно так жить? — вырвалось у меня, когда закончил экскурсию. Я был искренен в своем недоумении — в моих покоях и у императрицы за счет деревянной отделки сырость так не ощущалась.

— Я тебе говорила об этом неоднократно! — топнула девушка ножкой.

— Почему так влажно в туалетной?

— Так ведь баня за стеной!

Замковую мыльню я уже посещал несколько раз. И теперь смог окончательно составить в уме планировку этой части замка. Получается, туалетная комната должна была иметь окно, выходящее в небольшой треугольный двор-колодец. Окно, похоже, заложили, вентиляция нарушилась…

— Так и чахотку недолго заработать, — немного хмурясь, произнес я. — Собирай вещи и переезжай в свой дом на Дворцовой. Надеюсь, там все обстоит куда лучше.

— Вы изгоняете меня, государь? — испугалась девушка.

— Дурочка! — мягко укорил я. — О здоровье твоем пекусь.

— Раньше вам это в голову не приходило, — сморщила лобик княгиня. — А как же наши беседы? Чтения Сервантеса?

Она потрясла в воздухе книгой.

— Когда потеплеет, продолжим, — беззастенчиво соврал я.

— Тогда я — мигом! — обрадовалась Гагарина, но спохватилась. — Папа будет недоволен. Впрочем… Плевать на папу!

Она закружилась по комнате, хватаясь и тут же отбрасывая какие-то вещи, не переставая щебетать разные глупости. Не сдерживая эмоций. Не следя за языком. Ее детской непосредственностью можно было исключительно восхищаться.

Павел же видел в ней Вильгельмину, свою первую жену, умершую из-за родов и разбившую ему сердце. Не своей смертью, а тем, что она открыла. Любовную связь с Андреем Разумовским. Как мне кажется, в этой привязанности к Лопухиной крылось что-то нездоровое. Что-то вроде ковыряния в ранке.

Разглядывая порхания Анны, я прикидывал открывшиеся возможности. Избавиться от Гагариной-Лопухиной и получить в свое распоряжение ее покои — это умный ход. Они и запасной путь к отступлению, и важный элемент моего плана в отношении графа Палена. Очень неприятного для него плана — неожиданного и, надеюсь, болезненного.

Мой D-Day приближался. И его, с отставанием в две недели. Мы, словно два курьерских поезда, мчались навстречу друг другу по одной колее, и все зависело от того, кто выбирает точку столкновения — он или я.

Граф продолжал делать свое черное дело: вербовал союзников, обрабатывал Александра и подгребал под себя нити управления страной. Подробности его тайной деятельности скрывались в тени петербургских гостиных, отдельные фрагменты удавалось обнаружить Саблукову, но общей картины мы не видели.

Выручало лишь то, что я знал точно: за две недели до рокового дня заговорщики отправят из Петербурга Ольгу Жеребцову. Она поедет в Берлин, вывозя с собой зубовскую казну. На случай провала, надо понимать.

Эта неуверенность лидеров конспирации мне до конца оставалась непонятной. Ночи напролет, маясь от бессонницы, думал о том, что Павел в своем замке оказался совершенно беззащитен еще до моего появления в его теле. По большому счету, его могли грохнуть в любой момент, если бы захотели. Кажется, ждали конца Великого поста. Богобоязненные черти!

Зато теперь все несколько иначе. Саблуков развил бурную деятельность, и я даже посоветовал ему через Кириллова умерить пыл. Куда только делись его муки совести насчет шпионства! Полковник явно закусился. Еле уговорил его не вмешивать Тайную экспедицию, позиция ее начальника мне была непонятна.

Александр Семенович Макаров, действительный статский советник, страшный и ужасный. О нем в Петербурге ходили противоречивые слухи. Одни утверждали, что в Секретном доме в Петропавловской крепости людей подвергают ужасным пыткам. Другие называли его человеком честным и порядочным.

Незадолго до моего появления Павел произвел его в дворяне. Почему же он проворонил столь обширный заговор?

Можно списать на его подчиненность генерал-прокурору Обольянинову, а этот тупой старый служака, честно и пунктуально исполняя свой долг перед Павлом, умудрился проглядеть, что заговорщики использовали его дом для тайных встреч! Когда мне об этом сообщил Саблуков, я чуть со стула не свалился.

Можно предположить, что в великосветские гостиные агентам Макарова вход был закрыт. Не было прямого указания. Слепые зоны — Пален и его подельники использовали их очень ловко.

Да и хватало Тайной экспедиции объектов для наблюдения — за сотнями подвергнутых опале. Даже за Суворовым в деревне пристально следили до Итальянского похода. За Паниным, Андреем Разумовским, Кочубеем, Куракиным… Список огромный. Явно перестарался Павел со своей паранойей.

И все же, и все же… Не так прост Макаров, к такому приходил я выводу. Так что пока без него.

Иностранные мальтийские рыцари.

Эти вообще вне игры. Приехали ко Двору как побирушки, отхватили свою порцию благ и тут же затихарились под плинтусом в Воронцовском дворце. Рыцарская структура, встроенная Павлом в государственную машину, оказалась как пятое колесо у телеги.

Гатчинцы.

Укоренилось мнение, что это были тупые исполнители приказов и шпионы Павла из бедных дворян, которых он распределил по гвардейским полкам, чтобы следить за настроениями среди офицеров.

Плохо следили, следует признать. Еще один провал в системе государственной безопасности. Не вышло из гатчинской «академии» палочной дисциплины ни стукачей, ни преторианцев. Павел размазал их по полкам, вместо того чтобы создать отряд защитников. Опереться не на кого.

За двумя исключениями.

Капцевич и Малютин. Два геройских генерала из гатчинцев. Первый — артиллерия, второй — пехота. Даже не знаю, кто из них внес больший вклад в подготовку отражения заговора. Они подарили мне уверенность в благополучном исходе.

Первый, к моему сожалению, служил нынче по дипломатической части — глаза и уши Павла в Иностранной коллегии. Но, слава богу, сохранил серьезные позиции среди столичных артиллеристов. Пушки будут моими!

Второй — просто командир Измайловского полка, что само по себе вовсе не просто при создавшейся ситуации, ибо гвардейский полк — немалая сила, серьезный противовес преображенцам и семеновцам, веры которым не было.

Малютин — любимый командир своими офицерами за широту души и… знание фронтового дела. У него был самый низкий процент убыли в командном составе. Павел ему благоволил и прощал многое. Даже страсть к щегольству и полковой музыке. У него были лучшие песенники во всей русской армии.

Спасибо Саблукову. Я тайно встретился с обоими в павильоне сада, куда проник по тайному ходу.

Без лишних экивоков ввел в курс дела. Генералы поклялись мне в верности.

Остался последний актор. Тот без кого все казалось зыбким. Я знал, благодаря памяти Александра I, что он мне верен. Но хотелось убедиться в этом лично.

Я о Кутузове. О главном авторитете в русской армии после Суворова.

Он сейчас командовал корпусом, расположившимся в Прибалтике. От его реакции на происходящее, если дело дойдет до большой крови, зависело практически все.

Я пригласил его вместе с дочерью, фрейлиной двора, на ужин.

Одуреть — не встать!

Где черная повязка???

Похоже, Эльдар Рязанов и Ильинский нас здорово облапошили!

Повыше меня, но не богатырь, грузный, сутуловатый, пухлощекий, Михаил Илларионович имел оба зрячих глаза! Да, след ранения был виден отчетливо, но он видел обеими глазами!

Я старался быть с ним особенно добросердечным, обращался на «вы» и расточал комплименты военным талантам.

Искренне. Кто-кто, а я хорошо знал, какое будущее ждет этого пухлощекого, совсем не похожего на армейского начальника человека.

В моем понимании, он превосходил Суворова, которому не выпало командовать столь гигантскими для нынешнего времени армиями. Впрочем, кто их, гениев, разберет, который из них покруче. Уже не проверишь.

— Вы же не на одном военном поприще отличились, генерал, — мило улыбалась Кутузову Мария Федоровна, уловив мое настроение.