Я поддержал разговор:

— Расскажите, как вы послом ездили в Царьград. Сумев выбить из султана разрешение на проход наших военных кораблей, великого блага до Отчизны добились. А торговый договор — это вообще шедевр.

— Дипломатическая служба плутовата, но не так мудрена, как военная, — хитро прищурив раненый глаз, разглагольствовал Михаил Илларионович. — Действуй через женщину и всего добьешься.

— Что вы имеете в виду? — заинтересовались дамы, сидевшие за столом.

Кутузов в беседе был таким же стратегом, как на поле боя. Он хитро расставил силки, и теперь все внимание было приковано к нему.

— Гордые османы долго торговались, не шли на уступки, и тогда я проник в гарем султана, чтобы добиться своего.

— В гарем??? — ахнули все, включая меня. — Как???

— Тем же способом, каким делаются все дела на Востоке. Бакшиш. Я подкупил главного стража гарема, и он устроил мне встречу с тремя розами султана — с его мамой, валиде-султаншей, дочерью и вдовой предыдущего султана Нахши-диль, француженкой. Эта троица имела огромное влияние у порога Счастья, как называют двор султана. Они были хорошо образованны, знали несколько языков. Мы легко сумели объясниться.

— И что в итоге? Почему вас не казнили? — спрашивали все наперебой.

— В итоге все мои условия были приняты.

— Без малейших последствий?

— Если вы намекаете на мою голову, то, как видите, она перед вами.

— Но как???

— Главный стражник гарема сообщил султану, что Кутуз-паша является главным евнухом нашей матушки-императрицы Екатерины!

Все захлопали.

Михаил Илларионович наслаждался произведенным успехом. Он даже встал и начал раскланиваться.

И отслеживал мою реакцию. Опытный царедворец, он знал, что Павел не любил, когда вспоминали его мать и деяния ее блистательной эпохи.

Насчет «блистательных» екатерининских я, как и Павел, готов был поспорить, но история Кутузова и вправду была великолепной.

Заметив мою реакцию, будущий фельдмаршал раздухарился и выдал:

— Розы султана окрестили меня Очаровательным циклопом!

Тут уж я не удержался от вопроса:

— Почему? Я же вижу, что вы отлично видите обоими глазами.

Снова в силки попал.

Хитрый Кутузов тут же вскинулся:

— Под Алуштой турецкая пуля попала в висок и вышла с другой стороны лица. Не знаю, уж как так вышло, но случай мой попал в европейские газеты. И все медицинские светила наперебой принялись доказывать, что с такой раной не живут. А тут я, проездом в Голландии. Пришел на заседание медицинской академии. С кафедры выступает почтенный профессор, разбирая мой случай. А я встал и сказал перед всей аудиторией: «Господин профессор, вот я здесь и я вас вижу».

Все снова захохотали.

— Чудный анекдотец, Михаил Илларионович, — не мог я не признать, давясь от смеха.

Но не он один умел поставить в тупик собеседника.

Когда ужин завершился и все встали, я взял его под руку, отвел в сторонку и, заглядывая в глаза, спросил:

— Если без обиняков, все ли мои преобразования в армии так дурны?

— Они восхитительны!

— Не врите мне, это не делает вам чести. Нам вскорости предстоит серьезный разговор со всем армейским начальством, и я хотел бы, чтобы вы честно и без прикрас провели анализ того, что хорошего и что плохого случилось с нашей армией за четыре года.

— Но я…

— Честно и без прикрас, Михаил Илларионович. На смерть иттить — не портянки шить!

Не знаю, как родилась у меня эта фраза. Сама собой на язык навернулась. Павловская память — не иначе.

Ее двусмысленность мне открылась позже. Когда повторил ее в присутствии графа Палена. На следующий день, после обеда, когда позвал его обсудить сообщение в Санкт-Петербургских ведомостях от 21-го февраля.

Оно гласило, что Ростопчин уезжает. Так было принято, Павел требовал, чтобы любое передвижение официального лица отражалось в прессе. Таким завуалированным путем общество информировалось об опале небожителей.

И одновременно оно означало, что очередная интрига Палена и заговорщиков увенчалась успехом. Граф не скрывал своего довольства.

Знал бы он, что не это сообщение меня возбудило. Отставка Ростопчина была частью плана, в ней не было ровным счетом ничего волнительного.

А вот другое сообщение буквально подняло волосы на моей руке, когда Пален упомянул его вскользь, и вернулся к теме отъезда Ростопчина.

«Действительная камергерша Ольга Александровна Жеребцова с дочерью её Елисаветой Александровной и племянницей девицей Катериной Ивановной; при них польской нации девица Роза Немчевичева, немецкой нации скороход Фердинанд Ранфельд, арап Иван Кочанин и крепостной человек Никифор Яковлев, намерены покинуть стольный град Петербург февраля, 26-го дня».

Такие объявления в порядке вещей, если собрался за границу. Их следовало давать дважды — чтобы кредиторы, если таковые имелись, могли воспрепятствовать отъезду должника.

Простая формальность. И…

Все! Карты сброшены! Они готовы!

И мы тоже! Саблуков уже предупрежден!

Я прижал лицо к холодному стеклу.

В ранних февральских сумерках, вдали еле-еле проглядывал золотой шпиль Петропавловского собора — место упокоения российских императоров. Мне тоже там приготовлено местечко.

— … граф Ростопчин, запросив подорожную до Петергофа, рано утром покинул столицу, — бубнил фон дер Пален. — Он ссылался на ваше указание, объясняя такой выбор.

Откуда Пален мог знать, почему граф запросил именно такую подорожную? Вряд ли он догадался, что по моему приказу Ростопчин должен сегодня забрать с кордона сотню уральских лейб-казаков и вернуться с ней в столицу.

Ну а вдруг?

— Петр Александрович, а ведь в городе заговор, — спокойно высказался я, отлипнув от окна и разворачиваясь, чтобы заглянуть ему в глаза.

— Полковник Саблуков ввел вас в заблуждение, — ответил граф, заставив меня вздрогнуть. — Точнее сказать, он не видит всей картины. Да, заговор существует, и я к нему присоединился. Чтобы вскрыть его планы. Я с такою ловкостью сосредоточил все его нити в собственных руках, что помимо меня ничего не делается. Будьте совершенно покойны, Ваше Величество. Никакие злоумышления рук моих не минуют, я в том отвечаю вам собственною головою.

Я пристально всмотрелся в его красивое лицо, умоляя сердце стучать не так часто.

Ни тени смущения! Какой актер!

— Верю тебе, — кивнул, потупив взгляд, чтобы не выдать себя. — Что думаешь о Цесаревичах? Они причастны?

— Полагаю, было бы не лишним временно посадить великих князей под домашний арест. Или потребовать вам присягнуть на верность в замковой церкви.

О, ты, граф, вышел на финишную прямую. Заторопился?

То, что обнаружил активность Саблукова, неудивительно. В твоих руках Тайная полицейская экспедиция при санкт-петербургском губернаторе, и ее агентура бдит. Допускаю, что полковника сдала дворня. Или кто-нибудь из полковых стукачей.

Политический сыск Палена ведал «всеми предметами, относящиеся к здравию Государя, его Императорской Фамилии, к безопасности его Самодержавия». Оригинальная трактовка моей охраны, не так ли?

Больше откладывать нельзя. Да я и не собирался. Просишь приказа об аресте сыновей? Значит, уже готов действовать.

— Садись за стол, граф Петр. Набросай проект, — доброжелательно предложил я и, чтобы усыпить его бдительность, добавил: — Надеюсь, ход этой бумаге ты дашь исключительно по моему приказу?

— Даже не сомневайтесь, государь, — его голос звучал очень убедительно.

Пален уселся за стол, взял лист бумаги, гусиное перо и принялся выводить текст, морща лоб в поисках правильных формулировок.

Я отошел к стене, где висели шпага, шарф и трость.

Офицерский шарф вызывал у меня дрожь, постоянно напоминая о другом шарфе — о том, которым задушили Павла. Почему не воспользовались царским? Эта дурацкая мысль меня преследовала все дни, как я оказался в замке.

Стараясь не смотреть на шарф, снял со стены трость. За тонкий конец. Поиграл ею, привыкая к балансу.