Но сегодня их было двадцать, и сегодня они все были целы, и завтра он начнёт учить двести восемьдесят человек, из которых сорок с лишним никогда не видели орудия ближе, чем с дороги.

Он вернулся в барак, сел под лампой и подвёл итог суткам — коротко, как всегда, потому что длинно он себе не разрешал:

Взял на баланс.

Норматив Ковалёв объявил двадцать первого марта, и в него не поверил никто.

— Из походного в боевое — шестьдесят секунд. Отцепка, разведение станин, сошники, панорама, доклад «готов». Шестьдесят.

Он стоял на плацу перед строем командиров батарей и взводных, и перед ним лежала расчерченная мёрзлая земля с колышками, обозначавшими огневую.

Тюрин молчал: он знал своего командира полка с сорок первого года. Землемер, старший лейтенант Малахов, что-то прикинул в уме и посмотрел на Ковалёва внимательно. Рябинин записал. Ключарёв поправил очки.

— Товарищ майор, разрешите, — сказал Ключарёв. — В училище нам давали норматив «отлично» — минута тридцать.

— Знаю.

— То есть мы должны сделать вдвое быстрее отличного?

— В полтора раза, — сказал Ковалёв. — И не должны. Будете.

Он не стал объяснять почему. Он вообще заметил за собой, что с начала формирования объясняет меньше, чем привык, — и решил, что это от количества людей: двадцати одному человеку в сарае можно объяснить, двумстам восьмидесяти надо приказать, а объяснять будут комбаты.

Про себя он знал причину и знал её слишком хорошо.

Девяносто секунд — это норматив для человека, который разворачивается там, куда приехал заранее и где его никто не ждёт. Такого лета у него больше не будет. Летом их будут кидать ночью, по тревоге, на чужую местность, к чужой пехоте, и разворачиваться они будут либо в темноте на незнакомом поле, либо под огнём, либо и то и другое сразу.

В Кузнецове, в ноябре сорок первого, у него было полтора часа на рекогносцировку, и он потратил их на секторы, а на овраг — восемь минут сверху, с фонариком. В июле у него не будет и восьми.

Каждая секунда норматива — это метр, который танк не проедет, пока расчёт ещё возится со станинами. Двадцать пять километров в час — это семь метров в секунду. Тридцать секунд — двести десять метров. На двухстах десяти метрах из двадцати его стволов половина уже не будет стрелять, потому что по ним отработают раньше.

Он всё это посчитал ещё в поезде, между Сталинградом и Саратовом, на полях штата.

— Начинаем сегодня, — сказал он. — Три раза в день, по часу. Через неделю доложите лучшее время по каждому расчёту.

Первые замеры были такие, что Ключарёв побледнел.

Расчёты работали как двести восемьдесят человек, из которых половина месяц назад пахала, катала валенки и считала трудодни. Они цеплялись друг за друга. Они роняли станины. Они вбивали сошники мимо, в наледь, и сошник скользил, и приходилось начинать сначала. Один боец в первой батарее умудрился уронить панораму — Сычёв, стоявший в стороне, при этом звуке закрыл глаза, как при виде чужой беды.

Средний результат по полку в первый день — две минуты сорок.

— Худо, — сказал Тюрин.

— Нормально, — сказал Ковалёв. — В августе сорок первого у меня взвод изготавливался к бою две десять, и мне казалось, что быстрее не бывает. К концу того дня стало полторы.

— Так то взвод. Одиннадцать человек, и вы их сами гоняли.

— Значит, теперь гонять будешь ты.

Гоняли неделю, и неделя эта была из тех, о которых потом вспоминают охотнее, чем о боях.

Работали на морозе и на оттепели, в грязи, в наледи, днём и в темноте. Ковалёв запретил включать фонари: свет он разрешал только командиру батареи и только на карте.

— Ночью работать надо руками, а не глазами, — говорил он. — Глазами вы ночью всё равно ничего не найдёте, а руки найдут, если их выучить.

Тюрин, помнивший, как в сорок первом наводчикам завязывали глаза, пошёл дальше: он заставил свои расчёты сначала проделать всю работу днём с закрытыми глазами, а уже потом — ночью. Ковалёв посмотрел на это один раз и приказал ввести во всех батареях.

К концу недели полк давал минуту двадцать. К концу второй — минуту пять.

Дальше пошло туго, и тут начали срезать.

Ковалёв увидел это сам, на третий день второй недели, у второй батареи: расчёт отцепил орудие от передка и сразу пошёл разводить станины, не подкладывая под колёса ничего и не ставя ручной тормоз.

Он остановил секундомер.

— Колодки где?

— Так ровно же, товарищ майор, — сказал командир орудия, сержант из госпитальных, воевавший под Воронежем. — Оно не покатится.

— А если покатится?

— На ровном не покатится, — сказал сержант с той спокойной уверенностью, какая бывает у человека, который сто раз проверял на практике.

Ковалёв посмотрел на площадку. Площадка была ровная, как стол, — её ровняли для плаца ещё до войны.

Колодки стоили четыре секунды.

За две недели он выжал из этих людей минуту с лишним, и оставалось выжать ещё пять секунд, и вот они лежали, эти пять секунд, прямо под ногами: две на колодки, две на тормоз, одна на то, чтобы командир орудия проверил.

Он это увидел, посчитал и решил.

— На плацу — можно, — сказал он. — Отрабатывайте так. Но запомните все: на местности колодки и тормоз ставятся всегда. Всегда, а не когда покажется нужным. Ясно?

— Ясно, товарищ майор!

Он пошёл дальше по батареям и по дороге отметил себе, что сказал правильно и сказал вслух.

И не поставил человека.

Он написал эту строчку в августе сорок первого, ночью, после того как двое бойцов первой роты Бондарева забрались к макету из бревна и колеса и их накрыло: «Мало сказать — почему. Надо поставить человека». Строчка была в тетради. Тетрадь лежала в планшете, в четырёх шагах от него, в штабном бараке.

Замполит приехал двадцать девятого, с двумя подводами имущества, и въехал в лагерь как ярмарка.

Майор Ерёменко Афанасий Ильич был человек лет сорока, широкий, громкий, с круглым красным лицом и с голосом, слышным через плац. До войны он заведовал районным домом культуры где-то под Куйбышевом, и по его виду это было понятно раньше, чем он успевал представиться.

Груза при нём оказалось: киноаппаратура — передвижка с движком, — четыре катушки с фильмами, ящик книг, гармонь, вторая гармонь, волейбольная сетка, три мяча и патефон без пластинок.

— Пластинки в Сызрани разбили, — объявил он с порога, вместо доклада. — Я им говорил: не кладите сверху ящик. Положили. Теперь у меня патефон есть, а слушать нечего. Товарищ майор, у вас в полку баянист найдётся?

— Найдётся, — сказал Ковалёв, глядя, как Сычёв, стоящий у подводы, беззвучно шевелит губами над гармонями. — И, кажется, уже нашёлся.

Первый день Ерёменко ходил по лагерю и со всеми знакомился, и к вечеру знал по фамилии больше людей, чем Ковалёв.

Второй день он потратил на то, чтобы найти помещение под клуб, и нашёл: бывший склад, длинный, с земляным полом, куда после недолгих переговоров Сычёв уступил четыре жерди и три доски.

На третий день он пришёл к Ковалёву с проектом.

— Товарищ майор, предлагаю в воскресенье сеанс. «Свинарка и пастух», у меня катушка целая. Люди месяц долбят мёрзлую землю, им надо.

— В воскресенье занятия по плану.

— Занятия днём, кино вечером.

Ковалёв хотел сказать «нет» — и остановился. Он вспомнил сарай под Гжатском, простыню на стене, изморозь на ней от дыхания и Лапина, который смотрел, приоткрыв рот, а потом спросил, правда ли, что такое было.

— Хорошо, — сказал он. — Только, товарищ майор, у меня условие. Фильм — после отбоя занятий, и если днём полк даст норматив.

Ерёменко просиял.

— Так это же мне на руку! — сказал он. — Я им скажу: не дадите норматив — не будет кино. Они мне такой норматив дадут, что вы ахнете.

Он так и сказал. И норматив в тот день дали.

Рядовой Ерофеев, сорока одного года, пимокат из-под Пугачёва, был подносчиком третьего орудия второй батареи.