«Император Франц» приближался. На нем поднялась суета. Матросы спешно ставили парадный трап.

— Как они догадались, что мы идем в гости? — немного повысив голос, чтобы преодолеть шум ветра в снастях, спросил я у Грейга.

— Мы подали им сигнал.

Я удивился. Флажковый семафор еще не изобрели. Никаких сигнальных флагов на яхте не поднимали, кроме императорского штандарта.

— Как?

— С помощью сигнальной лампы, — охотно объяснил вице-адмирал, еще больше меня запутав. — Я ввел ее на флоте вместо больших марсовых и кормовых фонарей и придумал дневной буквенный телеграф. Но это еще цветочки! В будущем году хочу связать оптической телеграфной линией Очаков, Николаев и Глубокую пристань.

— Да ты горазд на выдумку, Алексей Самуилович! Ну-ка еще похвастай.

Грейг сперва смутился, но как начал перечисление, так словно понесся вскачь:

— Якорные цепи вместо пеньковых канатов. Водоочистительные машины. Усовершенствованные помпы. Чугунный балласт вместо песчано-каменного. Стеклянные фонари вместо свечей в каютах. Иллюминаторы. Железные камбузы вместо кирпичных. Переговорные трубы. Громоотводы. Измерители дифферента. Я уж молчу про способы экономии денег при строительстве — если бы не придумывал постоянно, на чем сэкономить, мы бы и половины не сделали из задуманного.

Финансовая сторона кораблестроения меня интересовала необычайно, но не на бегу же ее обсуждать. Мы уже подходили к борту «Императора Франца».

Я отметил для себя, что его четырехугольная корма явно проигрывала в элегантности эллиптической корме еще не построенного «Двенадцать апостолов». И глазу не хватало двух навесных балконов, не только очень удобных, но и изящных.

Впрочем, тут все спорно. Красота для боевого корабля — вопрос второстепенный. Ну построил Лазарев флот на загляденье, но не прошло и двух лет после его смерти, как любимые ученики корабли те потопили. Сами. Вот и думай, как правильно.

А вот, что для меня бесспорно, так это странное название линкора. Ну и имечко придумали для этой гигантской плавучей батареи! Конечно, я необъективен и на дух не переношу австрийцев — оттого и мысли о переименовании корабля. Все еще здравствующий Франц II, в честь которого окрестили корабль, — человек высоких нравственных идеалов и самый никудышный император на свете. Единственное, что можно поставить ему в заслугу как правителю, так это доведенное до совершенства искусства выживания. Кто бы мне объяснил, зачем называть самый мощный черноморский корабль России в честь человека, которого Наполеон с садистской регулярностью ставил буквой зю?

Нависший над нами огромный, почти семиметровый борт не стал для меня испытанием — у «Двенадцати апостолов» он был выше метра на два. Маловато будет!

И капитан «Франца» немного разочаровал. Им оказался старичок, каперанг Марк Евсеевич Снаксарев.

Нет, конечно, бывают такие старички, что молодым фору дадут. Но тут не тот случай. Достаточно беглого взгляда, чтобы понять: Марк Евсеевич добивает оставшиеся годы до производства в контр-адмиралы, хотя здоровье уже не позволяет участвовать в практических плаваниях. Все его достижения — а их было немало — остались в прошлом веке. Стоило спросить его об организации пушечных экзерциций, как он поплыл.

Ох уж эта система выслуги, будь она неладна. Была бы возможность, поставил бы на его место Нахимова. Ну так не поймут-с! Вопли всего Адмиралтейства до небес взлетят! Ставить лейтенанта на флагман Черноморского флота? Impossible!

Пал Степаныч! Как же тебя не хватает. Привык, что ты рядом.

Чертовы переселения! Недели не прошло, как мы расстались в Одессе. Как же трудно быстро адаптироваться к этим скачкам во времени с обратным отсчетом!

Выбросив хандру из головы, я поприветствовал обе вахты экипажа, собравшиеся на верхней палубе.

Матросов было так много, что они совершенно заполнили свободное пространство, не занятое шлюпками, орудиями и открытыми для проветривания люками. А ведь две трети из них — это по сути артиллеристы, те, кто составляет орудийные расчеты, а не работают на реях. Или на марсах? Так правильно?

Игнорируя Снаксарева, я повернулся к Грейгу:

— Ну показывай свое хозяйство.

— Что хотите посмотреть, Ваше Величество? Мои нововведения? Есть, чем удивить!

— Нижнюю палубу!

У Грейга округлились глаза, а Снаксарев тихонько ойкнул. Окружавшие нас старшие офицеры возбужденно зашептались. Все так возбудились, будто я собрался спуститься на на гондек, а в саму преисподнюю.

— Я бы не советовал, — попытался дипломатично вывернуться вице-адмирал. — Там, прошу прощения, запашок.

— Почему?

— На нижней палубе посменно ночует почти половина всего экипажа.

— Полтысячи человек? — поразился я.

— Да, ночью там все увешано гамаками.

— Все равно сходим, — мою решимость слова Грейга не поколебали. — Вдвоем. Только ты да я.

Моряки удивленно переглянулись. Мои личные спутники облегченно выдохнули.

А мы с вице-адмиралом отправились в корабельные недра.

С моей решимостью спуститься на гондек попытались справиться балки над головой. Или как они там называются — шпангоуты? Спуск оказался непрост. Постоянно приходилось беречь голову и при этом не отстать от вице-адмирала, довольно бойко шевелившего ногами по лестницам-трапам. Пару раз я терял фуражку, рискуя набить себе шишку.

Свита не решилась последовать моему примеру, да я ее и не звал за собой.

Нижняя палуба действительно встретил нас тяжелым смрадом. За четыре года службы корабля он намертво въелся в доски внутренней обшивки. Сложная смесь из ядреного запаха немытого человеческого тела и пороха. С вентиляцией все обстояло непросто, и при стрельбе, как объяснил вице-адмирал, все пространство гондека заволакивало дымом так, что трудно было рассмотреть ближайший орудийный расчет.

— Сейчас лучше стало, — извиняющимся тоном комментировал Грейг. — Когда я приказал заменить песчано-каменный балласт на чугунный, ушла постоянная сырость.

Гамаки были убраны. Ночью их вешали между большими 36-фунтовыми пушками. Вот такая тут казарма — и дышать нечем, и в обнимку с орудиями, и в двух шагах от пороховых погребов.

Впрочем, каюты у офицеров были не намного веселее. Они тоже делили спальные места с закрепленными на талях пушками. Даже капитан и адмирал не избегали подобного соседства.

Несколько пушечных портов были открыты для проветривания. Возле них дышалось легче, и мы подошли к большому орудию с заткнутым пробкой дулом на тяжелом лафете с катками. Косые солнечные лучи подсвечивали желтое пятно на черном стволе — двуглавого орла.

Я впервые смог оценить «скорлупу» корабля, отделявшую моряков от смерти. Признаться, борт меня поразил — почти метровой толщиной. Не так уж, видимо, легко его пробить ядром. Теперь понятно, почему «лаймы» старались сблизиться на пистолетный выстрел во время морских сражений.

Сколько же весит весь корабль? И сколько дерева на него ушло? Какие-то запредельные цифры.

Подумать только, еще совсем недавно, когда мир сотрясались наполеоновские войны, эти дубовые вонючие корыта баснословной стоимости, нафаршированные людьми, порохом и чугуном, сходились в яростных схватках борт к борту и бились до конца. До полного уничтожения. Или до безоговорочной победы.

Вот и я хочу отправить несчастных на почти безнадежное дело. Сражаться с турком, укрывшимся за каменными стенами и стоящим на твердой земле.

Справятся? Должны справиться. Слишком многое поставлено на карту.

Грейг понял мое молчание по-своему.

— Если Ваше Величество озадаченно недостаточной длиной тридцатишестифунтовок, главного калибра «Императора Франца», то, увы, вы правы. Коротковаты. Питаю опасение, что при выстрелах не избежать возгорания борта. Нам нужно более длинное орудие. Работаю над ним. Скоро отправлю в Петербург запрос на его отливку.

— А что у тебя с брандскугелями? — вспомнил я свои коктейли Молотова. Примерный состав смеси помнил и готов был им поделиться с Грейгом, чтобы у русского флота появился хороший зажигательный снаряд.