— Иванов! — ткнул я пальцем в «прибалта». — Поедешь со мной. Один. Приготовишь все по минимуму. Остальные пусть догоняют.

Ничего необычного. И такое Николай практиковал. Но на более коротких дистанциях. А чтоб через всю страну, да с одним слугой…

Пока Иванов радовался, а Шпицбарт откровенно тосковал, вспомнил, что забыл спросить важное.

— Что у меня с теплой одеждой?

— Шинель на ватной подкладке готова. Панталоны из тонкого шерстяного трико от купца Мельникова. И меховой плед. Все, как обычно, — перечислил Осип.

— А теплые сапоги?

Вот тут вышла заминка. Оба гардеробских растерянно переглянулись.

— Вы ж их лет пятнадцать как не носите.

— Осип! Нам две тысячи верст по морозу придется проехать. Нужны не только теплые сапоги или валенки, но и шапка меховая.

— Кавалеградскую каску не брать⁈ — не поверил мне Иванов.

— Каску брать. Но и шапка с сапогами нужны.

— Что-нибудь придумаем, — пообещали слуги.

И не наврали. Пока я дописывал послание для Саши — про Польшу и Аляску, — они расстарались и привезли от сапожника Хейде несколько пар теплых сапог на выбор. Одни подошли.

Разыскали в закромах и бобровую шапку. А также фуражку с меховой окантовкой и каску с шерстяной подкладкой. Три варианта на практически любую минусовую температуру.

Теперь я был полностью экипирован. Можно отправляться.

Меня ждал Крым и большие дорожные приключения в антураже середины XIX века. А еще непростой разговор с наследником. Очень непростой.

Николаевская шинель. Так прилипла к образу царя, что не оторвать, на шубу не сменить. Вот никак!

Вещь статусная, надолго задержавшаяся в мире русской моды. Выглядит щегольски, но для повседневной носки не слишком удобна. Длинная, до щиколоток. Малый воротник бобровый, а большой в виде свободно свисающей пелерины до талии просто суконный, без подкладки — смысла в нем ноль целых, ноль десятых. В груди свободно, чтобы можно носить внакидку.

Но зимний вариант этой шинели вполне защищал от холода, в чем убедился по дороге на вокзал.

Меня вез кучер Яков Кондратьев (вспомнил его имя!). Дальше со мной он не поедет. С тех пор как двадцать лет назад вывернул царя на спуске с горы на пути из Пензы в Псков, Николай пользовался местными ямщиками при поездках по незнакомой дороге.

Беговые однолошадные сани, открытые всем ветрам, быстро домчались до погруженной в сгущающиеся сумерки Знаменской площади.

Остановились у здания «пассажирского дома» Санкт-Петербургско-Московской дороги с тускло освещенными арочными окнами. Своей башней с часами по центру оно напоминало европейские ратуши. Вылитый Московский вокзал будущего, разве что правое крыло еще не слились воедино с центральным корпусом, отделенное от него кирпичной стеной.

Я выбрался из тесного кузова, в котором сидел чуть не уткнувшись в спину кучера. Окинул взглядом вокзальную площадь, множество карет и санных экипажей, дождавшихся пассажиров, суетную жизнь города — разносчиков, марширующие воинские команды, куда-то летящую тройку с веселой компанией чиновников морского ведомства, четырехугольные черно-белые столбы фонарей с масляными горелками.

— Прощай, Яков! Дай Бог, еще свидимся.

Кондратьев затряс пышной бородой, скинул с головы свою смешную шапку с развалистой четырехугольной тульей. Поклонился мне в пояс.

— Счастливого пути, Государь! Не поминай лихом!

Только сейчас сообразил причину внутреннего дискомфорта.

Никакой охраны!

Я один как перст. Жандарм с нафабренными, заиндевелыми усами у входа в здание вокзала не в счет.

Разве это охрана? Привык за годы, прожитые в теле Александра II, к постоянному присутствию рядом телохранителей и сейчас чувствовал себя как голый. До чего патриархальные времена! Можно свободно гулять по набережной или вот так, как сейчас, подкатить в одиночку к вокзалу.

Ко мне поспешило встречающее железнодорожное начальство. Замерли в двух шагах в ожидании указаний, отдав честь. Все были в военной форме. Начальник вокзала Николай Ильич Миклуха коротко отрапортовал:

— Ваше Величество, парадный поезд будет готов к отправке с минуты на минуту! Вас ожидают в царских покоях.

— Вольно! Благодарю за службу! — поблагодарил я отца знаменитого русского путешественника.

Затем прошел в просторный двухсветный вестибюль с дубовым паркетом и мраморными шведскими печами. Свернул направо, в жарко натопленные «царские покои», украшенные шкафами с зеркальными стеклами.

Здесь был накрыт стол, и большая толпа родственников, пожелавших меня проводить, бурно приветствовала мое появление. Мелькала в стекляннох отражениях, как тени, готовые набросится на грядущие перемены.

Первым ко мне кинулся цесаревич. Один из немногих, кто готов все изменить.

Я замер.

Ожидаемая, но такая волнующая встреча, наполненная глубоким, понятым только мне мистическим смыслом.

Наследник взял меня за руку и поцеловал ее, как подданный у своего государя. Николай семью держал в строгости, никому не дозволено было на людях нарушать возрастную и династическую субординацию. Что, собственно, Александр сейчас и продемонстрировал.

В момент, когда он коснулся кожи губами, с мягким щелчком промелькнула искра. Цесаревич резко одернул голову.

— Здравствуй, Саша! — поприветствовал наследника, напряженно вглядываясь в его лицо.

Он ответил мне добродушной улыбкой, отчасти смущенный возникшим между нами электричеством.

37 лет. Мужчина в самом соку. Полный сил, энергии, даже задора. Сколь многое ему суждено совершить! Как много разочарований его ждет!

Тяжела царская доля, и, как показала Сашкина судьба, нет в ней ничего приятного. Память Николая мне в помощь, воспоминание, как он сам с супругой рыдали взахлеб, когда Александр I навязал ему роль преемника.

Не одни великие свершения ждут Царя-Освободителя — будет и множество ошибок и подводных камней. Об одних я предостерег в «завещании», о других хотел поговорить с глазу на глаз. Именно для этого и позвал с собой в короткую поездку до Москвы. Двадцать два часа в дороге — это и много, и мало. Смотря как пойдет.

Вереница прощавшихся со мной постепенно подходила к концу. Родня выражала сожаление, что в воскресенье не состоится традционный фамильный обед, на которым присутствоавали все Романовы. Благословляли на ратный подвиг, тщательно скрывая сомнение в глазах.

А оно было — я это чувствовал.

Одной из последних ко мне подошла великая княгиня Елена Павловна.

О, это была невероятная женщина! Красавица, энциклопедистка, хозяйка салона, где ценился талант, а не происхождение. Николай ее боготворил, называл «умом нашей семьи», а ныне гордился, что именно она поддержала академика Пирогова и взяла под опеку наш первый женский орден — Крестовоздвиженскую общину сестер милосердия.

Редчайший случай, когда России повезло с немецкой принцессой. В девичестве Фредерика Шарлотта Мария Вюртембергская, она вышла замуж за брата царя Михаила Николаевича. Брак оказался крайне несчастным, братишка всячески третировал жену, но она мужественно терпела, развивалась как личность и в итоге яркой звездой заблистала в Петербурге, а не коротал свой век «соломенной вдовой».

Именно к ее дочери Екатерине Михайловне я прибыл, когда готовился к бою с террористами на Екатерининском канале. К тому времени великая княгиня уже умерла. И вот довелось свидеться.

— Сир! — немного кокетничая, взмолилась Елена Павловна. — Преподаю к вашим ногам с нижайшей просьбой! Захватите меня с собой в Москву, мне нужно срочно туда попасть по делам общины.

— Ну что ж с вами поделать? Извольте, — согласился я с долей раздражения.