Но потом вспомнил, что Елена Павловна была одним из столпов крестьянской реформы, что своей рукой вписал ее в список соратников, на кого может положиться Александр. И решил, что она сможет быть полезной в поездке.

Короткое чаепитие прощания с провожающими, распивших за мое здоровье немалое количества вина и шампанского. И вот мы, то есть те, кто отбывал в Москву, оделись и вышли под своды декаркадеры, откуда отправлялись поезда.

Это не сохранившееся в будущем здание выглядело весьма пристойно — даже сейчас, в скупом свете масляных фонарей. Его вантовая крыша, большие арочные окна произвели на меня впечатление техническим решением.

«Парадный поезд» уже меня ждал, волнение по случаю убытия «высшего существа» нарастало. Вокруг состава суетились кондукторы в темно-зеленых мундирах и касках с орлами. У моего длиннющего вагона-опочивальни на двух тележках и с тремя дверьми (одна была по центру) замер обер-кондуктор с большим фонарем с красным стеклом, обвешанный футлярами с флагами и петардами. Паровоз с длинной трубой уже пыхал темным дымом, на перроне пахло влажной гарью, маслом и железом, и весь этот предотъездный дурман рвала ожесточенная ругань — вечная наша русская вокзальная кутерьма.

— Генерал Липранди прибыл? — окликнул я флигель-адъютантов, столпившихся у свитской «кареты», когда проходил мимо.

— Я здесь, Ваше Величество! — резко отозвался пожилой, но крепкий на вид генерал с острыми чертами лица и умными, навыкате глазами. В его облике проглядывало что-то проницательное и даже несколько суровое.

— Едешь со мной в Крым! — не оставляя пространства для возражений, отрубил я. — Поговорим по дороге, после Москвы.

— Меня предупредили, — буркнул он, опуская непокорную голову.

— Прошу вас, мадам, — любезно предложил локоть Елене Павловне, чтобы проводить к вагону.

Личный вагон встретил меня знакомой обстановкой — резным деревом и пурпурной, будь она неладна, отделкой стен. А вот система обогрева искренне удивила. Печей не было. Их заменяли «грелки» — металлические ящики с нагретыми кирпичами. В пути их будут менять через каждые три-четыре часа.

Отличалось и освещение, и планировка. Под потолком висели фонари со свечами, а сам вагон состоял из двух частей — моей и императрицы. Каждая зона делилась на три комнаты плюс купе для камердинера и камеристки.

Поскольку Александра Федоровна меня не сопровождала, ее апартаменты были предложены Елене Павловне. Мы же с сыном отправились на мужскую половину.

— Мама не решилась вас проводить? — соблюдая дистанцию даже в личном общении, спросил невзначай сын, когда возникший словно ниоткуда старичок-гоф-фурьер помог нам раздеться.

Тот самый Бабкин, о котором говорил Осип Иванов.

Откуда он тут взялся?

Потом, все потом.

— Мы попрощались во Дворце, — ответил я, опускаясь в кресло. — Ей не по силам покидать его стены. На столе в кабинете я оставил завещание, в котором отписал Александре Федоровне некоторое имущество.

— Завещание? — вздернул брови Александр.

— Да. И не одно. Там же найдешь, если со мной что-то случится, письмо для себя. С подробными инструкциями.

Саша рассмеялся.

— Вы, отец, в своем репертуаре. Все по полочкам. Как тогда, когда провожали Коко в Венгерский поход. 17 пунктов!

— Нет, — покачал я головой. — Там иное. Считай, что это мое благословение на изменение страны.

Я показал сыну глазами на Бабкина, уже активно гревшего уши. Слова возражения, готовые вот-вот сорваться с уст пораженного Саши, так и не были произнесены.

— Данила Григорьевич, передай, чтоб отправлялись, — попросил старого слугу.

— Сей момент, государь.

Он вежливо поклонился и удалился.

— О чем вы говорите? — тут же набросился на меня наследник. — И что за странное настроение у вас? Словно с жизнью прощаетесь.

— Не собираюсь. Но подстраховался. Там ты найдешь мое благословение на коренное переустройство страны. Займешься им после войны, если мне не суждено будет выжить.

Александр протестующе замахал руками.

— Да, переустройство! — надавил я. — Восточная война отчетливо показала, что дальше так продолжаться не может. Унизительное затопление флота! Риск потери Севастополя! Кошмарное состояние дорог, из-за которого снабжение нашей армии сложнее осуществить, чем союзникам, везущим все из-за тридевять земель! А оружие? А отсталость нашей промышленности?

Словно протестующе, громко свистнул паровоз. Состав дернулся. Мимо поплыли стены и высокие окна декаркадера.

Прощай, Петербург и твой смертоносный для меня грипп! Кончина в феврале, надеюсь, откладывается!

Саша не стал приводить способ нашего передвижения в качестве опровержения моих тезисов. Он также понимал, что одна единственная дорога на всю Россию, не считая Варшавской и полуигрушечной Царскосельской, — доказательство не силы, а нашей слабости.

Дождавшись, когда поезд наберет ход, он продолжил разговор:

— Вы считаете положение критическим?

— Куда ни кинь взгляд, всюду запустение, отставание лет на тридцать, — категорично ответил ему, особо не выбирая выражения, пусть даже они звучали как приговор николаевской эпохе. — Я уже молчу о несчастном положении наших подданных, которых вся Европа называет рабами. Ну так она права, хотя сильно преувеличивает. По меньшей мере двадцать миллионов из семидесяти пребывают в похожем положении. Мы объявили, что любой африканский раб, вступивший на землю Империи, тут же получает свободу. Какая жестокая ирония!

— Отец, по поводу освобождения крестьян вы не сказали ничего нового. Я прекрасно помню ваши слова, обращенные к смоленским дворянам. «Не понимаю, каким образом человек сделался вещью, и не могу себе объяснить этого иначе, как хитростью и обманом, с одной стороны, и невежеством — с другой. Этому должно положить конец», — процитировал по памяти сын. — Я с вами полностью согласен.

— Ты забыл конец фразы. «Лучше нам отдать добровольно, нежели допустить, чтобы у нас отняли». Я просил подумать. Мое предупреждение не услышали. И не услышат. Эту историю можно закрыть лишь насилием сверху. Я к нему уже готов.

Странное положение, если поразмыслить. Либеральные реформы Александра-Освободителя удалось протолкнуть только благодаря поражению в войне. Оно отчетливо подтвердило, что дальше так жить нельзя, если мы не хотим превратиться в азиатскую державу, удел которой — стать жертвой агрессии соседей. Но ведь я ехал на войну, чтобы ее вытащить, а не слить! И что тогда будет? Торжество духа над промышленным переворотом?

Именно поэтому я завел разговор о насилии сверху, и, похоже, мои слова обескуражили цесаревича.

— Отец, но как же так? Дворянство — наша опора.

— Ты уверен? — сощурился я, выдав саркастический смешок. — Тогда вот тебе поручение. Когда вернешься в Петербург, издашь от моего имени указ о создании Государственного подвижного ополчения. Поручи это сделать дворянским собраниям. И посмотришь, что из этого выйдет.

Хороший урок ждет Александра. Показательный.

Дворянское ополчение, вдохновленное примером войны 1812 года, начнется с жарких патриотических речей, а выльется… А выльется в его жалкую копию. Нет, желающих сложить голову за родину хватит. Но еще больше найдется помещиков, вовсе не стремящихся покидать свои имения. Возникает нехватка добровольцев, недобор ратников придется восполнять приказом и прямым давлением начальства, всплывут финансовые злоупотребления, уклонение от службы за взятки. Одним словом, это ополчение станет отличной лакмусовой бумажкой для проверки на вшивость «опоры» самодержавия.

И ради этой сволочи стоило выдумывать реформу 1861 года в том виде, как ее примут⁈ Кого пожалели? Трутней?

Нет уж, если суждено мне благополучно пройти через войну, я-то церемониться не буду. Никакого пятилетнего вынашивания идеи реформы. Как говорится, бить буду аккуратно, но сильно. И без рассусоливаний.