Можно его устранить?

Еще как можно! Этот мир не знаком с методами героя-разведчика Кузнецова. Мне, кстати, недурно подумать о личной охране. Списочек-то обиженных растет.

— Иван Петрович! С французами надо тонко сыграть. По грани пройти. Чтоб и национальное чувство не задеть, и мысль посеять — а не пора ли нам пора, выйти с Крыма, со двора?

Липранди мою мысль понял с ходу, младший брат не так быстро просек бы.

— Вы не верите в победу в открытом сражении с французами, а потому готовы им создать золотой мост.

— Что-то в этом роде, — подтвердил я догадку генерала. — Крымская война не несет Франции никаких дивидендов кроме возбуждения национального чувства. Если Наполеон III рассчитывает на возвращение гегемонии Парижа, он глубоко заблуждается. И я жду, когда галлы опомнятся и зададутся вопросом: почему на полях сражений гибнут лишь они?

— Что наглядно подтверждают остатки английского интервенционного корпуса, который мы так последовательно дрючили и уже практически вычеркнули из формулы, — подхватил глава нашей военной разведки. — И если сегодня ночью все выгорит, –он усмехнулся получившейся игре слов, — сможем лицезреть погребальный костер британской армии.

— Как сегодня? — вспыхнул я, чувствуя, как обдало внутренним жаром застывшее на сыром ветру лицо.

— А вас не уведомили? — удивился генерал.

— Видимо, не посчитали нужным.

— Наверное Лабынцев испугался сглазить. Он суеверен.

— Едем в наблюдательный пункт!

— Государь…

Липранди-старший выглядел крайне смущенным, что за ним раньше не водилось.

— Получается, я Ивана Михайловича подставил. Нехорошо, — мямлил он, теребя пуговицу на мундире. — Да и зачем сейчас ехать, что мы там увидим? Хорошо если под утро…

— Едем! — я был непреклонен.

Вернувшись в каюту, накинулся с упреками на Нахимова.

Оказалось, он тоже не был в курсе. Знал лишь в общих чертах о предстоящей операции. И вслед за Липранди-старшим, попытался меня отговорить от поездки на Сапун-гору, откуда хоть что-то можно разглядеть.

На все уговоры я не поддался. Лишь согласился выдвинуться попозже. И завалил Нахимова вопросами о состоянии обороны.

Павел Степанович меня порадовал сообщением о своем приказе по гарнизону Севастополя, который издал в первый же день своего назначения начальником всей обороны. О категорическом требовании укрываться в блиндажах при обстрелах. И о том, чтобы не палили из ружей бестолку.

— Много разгильдяйства, — честно признал он. — И гибнут порой почем зря, и порох тратят нецелесообразно.

Я слушал его внимательно, поддакивал, вставлял поощрительные реплики, но глаза сами собой все время косили на наклонные окна каюты, на догорающий в небе закат.

Время шло — медленно, очень медленно.

Еле дождался предложенного Липранди часа.

Наконец, выдвинулись.

На гору поднимались в кромешной темноте, луна скрылась за тучами, да еще дождик начал накрапывать. Эта весенняя морось не только осложнила дорогу, но и могла помешать поджогу. Займется ли огнем влажная парусина?

Липранди ничего ответить не мог. Лишь указал, что такая погода на руку диверсантам.

Наблюдательный пункт, где раньше была моя палатка, совершенно переменился, как и бывший лагерь де Ласи. Все перепахано, перекопано, грязь непролазная, воронки от снарядов.

— Кидают союзники сюда бомбы, зря вы приехали, государь, — упрекнул меня Лабынцев, нисколько не смущенный моим появлением. Даже попытки не сделал оправдаться за скрытность.

Он покуривал свою неизменную сигару и казался абсолютно невозмутимым.

— Где Липранди-младший?

— В расположении кавалерийского отряда. Контролирует.

— Как оцениваешь шансы на успех?

— Пятьдесят на пятьдесят, — честно признался генерал.

— Всевышний за нас! — твердо ответил я.

И угадал.

Пожар в порту начался внезапно. Когда мы уже устали пялиться в направлении Балаклавы и почти потеряли надежду.

Сперва в антрацитовой черноте возникли какие-то слабые отблески, и не успел дозорный на них указать, как в небо ударил яркий столб пламени, заметный даже отсюда.

Наши позиции огласил радостный крик. Солдаты, не подозревая о пластунах, догадались, что случилось что-то очень серьезное и нам выгодное.

Потом пришел гул взрывов — да не один, целая серия. В тучах над Балаклавой отразились вспышки, и в их кратковременном свете мы различили густой черный дым, сносимый ветром в море.

Представить, что творилось в Балаклаве, нетрудно. Корабли, тесно прижавшись бортами, загорались как спички. Огонь полыхал все сильнее, перекинулся на деревянные склады, на домики греков, которые им пришлось в сентябре покинуть после короткого боя.

Балаклавцы до войны служили в греческом батальоне, выполнявшим роль пограничной стражи еще со времен Екатерины Второй. Оккупация родного города, построенного собственными руками, стала для них трагедией, а сейчас они должны радоваться, что свершилась месть.

— Лишь бы Николаевский собор уцелел, — буркнул Лабынцев, напряженно разглядывая, как рвутся в окрестностях порта бомбические снаряды для мортир.

Он определил это по характерному разлету осколков. И особых эмоций не проявлял. Будто бы ничего особенного не случилось.

Лишь констатировал:

— С Камышовой так просто не получится.

Гремело долго. И пожар не желал уступать. В воздухе густо кружили красные искры. В порту царил огненный ад.

Жалости к врагу не было. Лишь одно всех волновало: выберутся ли пластуны из рукотворной катастрофы?

— Пошла конница! — указал генерал в сторону деревни Чоргунь. — Особого толку от нее не будет, но шороху наведут.

Застать противника врасплох не вышло — пожар и взрывы в порту и мертвого поставили бы на ноги. Вражеские позиции у Семякиных холмов расцвели вспышками орудийных выстрелов. Англичане прикрывали свои окопы картечью и одновременно подсказывали нашим гусарам и казакам, куда направлять коней.

Атака продлилась недолго. Темнота, сильно пересеченная местность — особо не разгонишься. Я не знал, какой ценой досталась нам эта демонстрация, но без потерь явно не обошлось.

Одно плохо. Казаки-налетчики так и не пришли. Ни в первый день, ни во второй.

Но я все-таки тешил себя надеждой, что все получится. Казаки и не из таких переделок выходили.

— Думал уже все, ушли, и вот напасть — французы, — делился пережитым сотник Матвей Данильченко.

Из группы поджигателей уцелел он один. Насколько легко они проникли в Балаклаву под видом турецких аскеров, настолько же трагически трудно оказалось вернуться обратно.

Одна боевая пятерка полегла еще в порту, сразу после того как забросала ручными брандскугелями пришвартованные у пирса транспортные кочермы. На них набросились члены экипажей и вырезали ятаганами.

Вторая, Данильченко, взяла на себя пороховой и провиантский склады не в самом порту, а поблизости. Сняли часовых. Закинули коктейли Молотова на крыши и удачно ускользнули по козьим тропам, пока в котловине все гремело и пылало, а по улицам носились толпы позабывших о дисциплине солдат.

Наша кавалерийская атака не помогла. Вражеские пикеты в горах никуда не делись. Пластунам сутки пришлось отсиживаться в укромной пещере.

На другой день двинулись в ночных сумерках. Грек-балаклавец вывел их точно к месту встречи с командой прикрытия. Не дошли буквально полверсты. На самом подходе наткнулись на засаду зуавов.

Резались люто, французы попались не робкого десятка. И белым оружием владели не хуже казаков. Сотник вырвался, убив кинжалом двух противников, но далеко бы не ушел, если бы не подоспели побратимы. Его спасли, а вот остальных поджигателей из его группы не успели.

Я разглядывал этого молодца с нескрываемым любопытством. Сухощавый, молодой, усы еще не набрали пышности. Он стоял навытяжку, выпрямив спину в струнку, вздернув подбородок и расправив плечи. Образцовый солдат.