Ольга после побега из России долго жила в Англии, вошла в высший свет, принц Уэльский, будущий король Георг IV, оказался у ног русской красавицы.

Что если предположить, что она вернулась через девять лет домой, будучи завербованной? И искала людей, способных стать агентами влияния? И разглядела в Герцене нужную Лондону фигуру?

Домыслы?

В любом случае теперь все будет иначе. Никаким Герценам помогать она не будет. Любое шевеление — и она будет полностью скомпрометирована.

— Подписала? Теперь ты моя, Ольга Александровна! — я с удовлетворенным видом присыпал песком ее автограф. — Этой бумажкой я тебя раздавлю, если решишь кочевряжиться. Ступай себе с Богом!

Кажется, до нее дошло, что случилось. Смотреть на ее убитый вид — праздник для моего сердца. У змеи вырвано жало.

Жестко? Неблагородно?

Так не надо лезть в серьезные мужские игры!

Что ж, первые зерна нашей разведки в Европе посеяны, остается ждать всходов. Можно переходить к другим сложным делам.

Пока Сперанский корпел над указами, плотно занялся армейскими делами. И прежде всего — превращением военной коллегии в министерство.

Масштаб будущего противостояния требовал немедленной централизации военного управления. Тот факт, что мне приходилось опираться на военно-походную канцелярию Ливена, говорил сам за себя. Коллегия изжила свое, а ее начальник генерал-фельдмаршал Салтыков запустил дела, хуже некуда.

И, предвижу, не только запустил. Мельгунов остров, в будущем Елагин, так просто в кармане президента ключевой коллегии не оседает.

Тут мне главные помощники — Аракчеев и… серьезный русский поэт.

Я про Гаврилу Романовича Державина.

Первый — понятно. Граф Алексей Андреевич, при всей его жестокости, был очень талантливым администратором и тем, кто мог держать армейские дела в ежовых рукавицах. И совершил переворот в артиллерии.

Правда, выяснилась одна подробность. При всей значимости Аракчеева в реформировании артиллерийского дела не следует забывать, что развивал он те идеи, которые были впервые претворены в жизнь в Гатчине. Именно Павел был инициатором замены красных артиллерийских станков времен Очакова и Измаила на современные зеленые и облегченного типа. Он же предложил конную артиллерию, обучение «цельной» стрельбе. И многое другое.

Или не предложил, а поддержал новаторство — тут сложно провести грань, кому отдать пальму первенства. Это было совместное творчество, на которое Павел не жалел ни личных денег, ни административного ресурса.

— Шуваловская система свое изжила. Организационные и материальные преобразования в артиллерии следует продолжить, доведя их до новой системы. Все ее положения ты доложишь на будущем большом совещании армейского командования, запланированном на май, — такую я поставил задачу Аракчееву.

Он принял вызов, заверив меня, что одновременно справится и с обязанностями военного коменданта, и с расследованием заговора, и с подготовкой доклада к совещанию.

Я ему поверил — работоспособность Алексея Андреевича была потрясающей.

Что же касается Державина — это было открытие.

Я, конечно, знал, что Гаврила Романович не только знаменитый поэт, но и государственный муж. Но чтобы такого масштаба! Такой честности и принципиальности! Главный борец империи с коррупцией, лихоимством и кумовством — вот кем он был на самом деле!

Собственно, прямота, бескомпромиссность, отсутствие дипломатичности его всегда губили. Он не боялся высказывать свое мнение хоть начальству, хоть императрице, хоть императору и поэтому на высоких постах долго не задерживался. По этой же причине Державин не оказался замешан в заговоре. Пален поостерегся посвящать его в планы.

— Воля ваша, государь, да только ваше самовластие и крутой нрав вели государство к погибели, — не побоялся он выдать мне правду в лицо, когда прибыл на аудиенцию. — Прошу покорнейше простить, не умею я притворяться.

Наезд на царя — это что-то новенькое. Да еще с таким с утомленным видом. Как у приговоренного.

Сейчас я тебя взбодрю!

— А где улыбка? Кто писал, что «и истину царям с улыбкой говорить»? — процитировал я оду «Фелица». — Ты сказал, я услышал. Пройдено и забыто! Твоя ревизия? — я показал ему доклад о калужском губернаторе, который обсуждал со Сперанским.

Державин удивленно моргнул, спрятав насмешливую искру в глазах. Его выразительное лицо с крупными чертами преобразилось, исчезла напускная усталость. В нем проснулся интерес.

— Было дело, — осторожничал он.

— Не побоялся на Лопухина замахнуться?

— Семь бед — один ответ, — с вызовом ответил он. — Мое ревностное служение не раз вызывало нарекания.

— Тебе отвечать не нужно, Лопухин ответит, — успокоил я правдоруба. — На Салтыкова не побоишься наехать?

Гаврила Романович от неожиданности крякнул, тряхнул седыми кудрями, вытащил несвежий платок. Выдул в него нос — по-стариковски, с бесцеремонным присвистом, не стесняясь. Покраснел.

— На самого генерал-фельдмаршала? — решил уточнить.

— На военную коллегию. Полная ревизия. Хочу преобразовать ее в военное министерство. Тащить старые грехи в новое ведомство — затея дурацкая. Хочу восстановить Ревизион-коллегию в полном объеме. Контроль за бюджетами и отчетностью через сенатские проверки, целевые ревизии и инспекторов нахожу недостаточными. Вот ты ее и создашь, а первым поручением будет проверка военной коллегии.

— Когда?

— Еще вчера.

Державин хмыкнул и снова полез за платком.

— Простужен что ли, Гаврила Романыч?

— Да это я так. Когда волнуюсь.

— Пусть у Салтыкова поджилки трясутся.

— Это не самодурство, — произнес он в пространство, закатив глаза вверх, словно желал разглядеть освещенный кинкетными бра плафон кабинета.

«Триумф России» — так называлась аллегорическая композиция над нашими головами. Очень символично.

— Ревизион-коллегия, Салтыков, — напомнил я ушедшему в свои мысли Державину. — Берешься?

— Да!

Судя по тому, как зачастил ко мне генерал-фельдмаршал, взялся Гаврила Романович крутехонько. То его не дозовешься — хвори одолели, встать не могу, — то через день с докладом. Он обстоятельно и нудно рассказывал о движении корпуса Багратиона к ганноверской границе.

В последний день марта он примчался ко мне на утренний доклад раньше всех — встрепанный и сверх меры возбужденный. Еле-еле дождался, пока я оденусь, оглашая криками приемную.

— Рапорт от генерал-лейтенант Капцевича! Из Копенгагена!

Я чуть не выбежал к нему в библиотеку.

Приоткрыл сам дверь:

— Быстро заходи! Что там⁈ Что⁈ — обрушился на Салтыкова с вопросами.

— 20-го марта английский флот атаковал датскую столицу. После отказа датчан принять ультиматум о выходе из Северной лиги.

— Результат⁈ Кто победил?

— Непонятно, — развел руками Салтыков, протягивая мне рапорт.

Петр Михайлович докладывал:

'Сего марта 20 дня 1801 года имел я дело на рейде Копенгагена с неприятелем в лице английского флота, выполняя поручение государя и союзнический долг перед доблестными датчанами.

Английские корабли под предводительством сэра Нельсона имели намерение прорваться на внутренний рейд через Королевский фарватер и принудить Данию к капитуляции, угрожая уничтожить ее столицу. В ходе ожесточенного боя, продолжавшегося с девяти утра и до позднего вечера, были потоплены три английских корабля и один захвачен, но взорвался. У датчан уничтожены семь больших кораблей — один капитулировал и сожжен, два затонуло, один взорвался, три приведены в полную негодность. Потери у датчан достигают полутора тысяч. Потери моего отряда незначительны.

Итоги сражения нельзя считать поражением союзников. Копенгаген остался за нами, не участвовавшая в битве большая часть датского флота не пострадала. Англичане отступили с превеликим трудом. Их потери неизвестны, в плен захвачено полсотни моряков, выбравшихся на берег. Есть основания полагать, что в ходе боя ранен вице-адмирал Нельсон. Его эскадра получила столь серьезные повреждения орудий, такелажа и корпусов, что перестала представлять собой боевое соединение и нуждается в серьезном ремонте.