Обрадованный концом опалы Рибопьер не придал значения моим словам. Ну поедет с ним служака с повадками слона в посудной лавке — не велика беда.

Знал бы он, зачем я посылал Барклая де Толли!

Состав австрийской армии, ее распределение по крепостям, мобилизационные планы и возможности, способы управления войсками, вооружение, технические новинки, тактические и стратегические планы, командиры, методы обучения резервистов, внутренние конфликты, карты — меня интересовало все.

В 1810 году, когда перспектива войны с Наполеоном уже открылась с пугающей ясностью, военный министр предложил императору создать в министерстве отдел для сбора обширных сведений о противнике. Александр I согласился. Так появилась Особенная канцелярия.

Идея создания службы военной разведки принадлежала Барклаю де Толли, смешившему Аракчеева в посту военного министра. Его много ругали за Отечественную войну, отчасти справедливо, отчасти — нет. Но только не за Особенную канцелярию. Ее агенты сделали все, чтобы вскрыть планы Наполеона, и преуспели.

В прошлом столетии служил Михаил Богданович трудно, без протекции. Четверть века в строю, и всего лишь генерал-майор, а вокруг мальчишки в чине генерал-лейтенантов.

Сейчас, в 1801-м, он еще не дорос до столь смелых идей, как Особенная канцелярия. Пришлось мне брать инициативу на себя. Для начала предложил создать особый отдел при моей Военно-походной канцелярии.

Встретились, поговорили.

Барклай загорелся.

Да так, что сам предложил:

— Не менее еще желательно достаточное иметь известие о числе, благосостоянии, характере и духе народа, о местоположениях и произведениях земли, о внутренних источниках или средствах к продолжению войны.

Я согласился, но добавил, что подобные сведения можно получить от послов. А для сбора сугубо военных данных нужны кадровые офицеры.

— Отобрать толковых офицеров и направить их в качестве адъютантов к нашим послам, — тут же придумал Барклай. — Военные агенты при посольствах! Пруссия, Саксония, Бавария, Швеция, Дания и, конечно, Франция, как только заключим с ней мир. Как жаль, что наши дипломаты отозваны из Вены.

— Есть возможность туда съездить. Берешься? Ведь с чего-то нужно начинать? Тогда будешь новый отдел создавать не на пустом месте, а опираясь на собственный опыт.

Он согласился.

Так родилась идея поездки Рибопьера. Лучшей ширмы, чем этот волокита и бонвиван, для Барклая не найти.

Не забыл я и о другом персонаже. О русском Штирлице в лагере «корсиканского чудовища», о графе Иване Ивановиче де Витте. О том самом разведчике, который перешел на службу к Наполеону и добыл сведения исключительной важности. О том, чей доклад о декабристах Александр I получил в Таганроге, а я воспользовался.

В разведку де Витт перешел после Тильзитского мира, в 1809 году.

Зачем столько ждать? — подумал я и приказал Аракчееву найти графа.

Далеко ходить не пришлось. Де Витт нынче состоял полковником в кавалергардском полку. Ну как состоял? В связи с роспуском полка пребывал он в подвешенном положении, маясь от неопределенности в Петербурге.

Когда мне доложили о подноготной графа, я понял, почему он достиг такого успеха. Русская разведка не побрезговала и взяла на службу саму безнравственность. Де Витт был сыном от первого брака Софьи Потоцкой, и этим все сказано!

Трудно найти в истории европейской аристократии более скандалиозную особу, чем его мать. Даже на фоне богатого на разнообразные безобразия и приключения «веселого века»! Константинопольская куртизанка греческого происхождения, Софья умудрилась отметиться везде. И в постели Потемкина, и домах блестящих польских магнатов, и при королевских дворах. В итоге, она окрутила богатейшего графа Потоцкого, завладела его состоянием, вступила в интимную связь с его сыном от первого брака и превратила дом мужа в главный вертеп Европы, где проигрывались миллионные состояния.

Блестящая легенда для разведчика!

Как ни странно, но Иван де Витт был патриотом России. Он доказал это всей своей нелегкой опасной службой.

— Хочу, чтобы ты отправился в Париж и вошел в ближайшее окружение Наполеона, — предложил я полковнику, и он согласился.

Неохваченной осталась только Англия. Кого бы туда заслать?

Ответ лежал на поверхности. Вернее сидел в камере Секретного дома.

Я приказал доставить ко мне Ольгу Жеребцову.

Видок у нее был аховый. Когда-то роскошное платье, превратившееся в хламиду. Не волосы, а вшивые колтуны. Землистый цвет лица. И глаза как два прожектора. Не то от голода, не то от нерастраченной ярости.

— Что мне с вами делать, сударыня? Ваше преступление тянет на смертную казнь, но мне претит сама мысль лишать женщину жизни. Остается монастырь. Но ведь вы с вашим неуемным темпераментом способны монашек в блудниц превратить. Так что склоняюсь поместить вас в темницу в московском Иоанно-Предтеченском монастыре, по соседству с Салтычихой. Подземная камера высотой в три аршина. Свеча только при приеме пищи. Никаких разговоров. Как вам такая перспектива?

— Это низко! — гордо вздернула подбородок Ольга.

— Не более низко, чем заговор против государя. Голову, дура, включи, — заводясь, отбросил я галантность.

— Что вы от меня хотите? — упрямилась Жеребцова. — Раз я здесь, значит, вам от меня что-то нужно.

Железная. И умная. То, что надо!

— В Англию поедешь.

Выдержка на мгновение ей изменила. Дрогнули губы, затрепетали ресницы.

— Да-да, поедешь жить в Лондон. К дружку своему ненаглядному, к Уитворту.

— Шпионить? — догадалась она. — Я согласна!

— Еще бы ты была не согласна! Самой умной себя считаешь? Думаешь: ты только, царь Павел, меня отпусти, а там посмотрим, чья возьмет? — я победно расхохотался, вогнав ее в растерянность. — Можешь не утруждаться, твои мысли даже читать не нужно, все на лице написано.

— Что-то в вас очень сильно поменялось, — прищурившись, ответила Жеребцова. — Голову не закидываете, когда гневаетесь. Смотрите иначе. Говорите по-другому…

Вот так! Правильно говорил Горбатый: «Бабу не проведешь, она сердцем видит».

— Ты свои способность к анализу побереги для Лондона, — хмыкнул я. — Ты небось размечталась, что тебя там ждут с распростертыми объятиями? Что Уитворт спит и видит, когда моя Олечка приедет? У окошка грустит. Разочарую тебя: ты для него отработанный материал.

Жеребцова сердито поджала губы, не веря ни слову.

— Убеждать не буду, сама все поймешь. А когда от безденежья зубы на полку положишь, первой прибежишь в русское посольство проситься на службу. Ты же не рассчитывала, что получишь обратно свои деньги? Все твое имущество конфисковано, — грубо расставил я точки над «i». — Но бумаги о согласии доносить в Петербург ты подпишешь сейчас. Согласна?

— Да, — раздался тихий ответ объезженной Жеребцовой.

Правда, она еще не поняла, что на ней узда. Трепыхается, думает о лазейках.

Ну-ну, не долго тебе, стрекоза, порхать. Жизнь эмигрантская сурова. При всех твоих задатках, способностях очаровывать, от презренного металла никуда не деться. Бережливость — не твой конек.

— Тогда читай и подписывай, — я толкнул в ее сторону бумаги, лежащие на столе. — Сейчас тебя вернут в твой бывший дом на Английской линии. Приведешь себя в порядок, а через несколько дней получишь выездные документы и подорожную до Берлина.

Я встал и отошел. Не потому что боялся, что она вцепится мне в лицо — не хотел вшей случайно нахватать.

Ольга Александровна дрожащей рукой выводила подпись.

А меня вдруг пронзила неожиданная мысль. Крышесносная! Ведь сейчас, вот так — походя, порвалась одна из важных струн русской истории.

Герцен!

Жеребцова сыграла в его судьбе немаловажную роль. Вроде бы мелкую, но это как посмотреть. Именно она помогла ему выехать из России, когда в нем четко определились зачатки оппозиционера и ненавистника царского режима. А за границей он не пропал. Как только стало ясно, что полезен, тут же нашлись люди, готовые помочь. Дом в Лондоне купить, например.