— Я к сыновьям! — оповестил всех хмуро и прошел в общую детскую игровую.

Ее стены внизу обтянуты стегаными шерстяными подушками зеленого цвета, чтобы двухлетний Миша случайно не травмировался. Также поступили и с полом, на котором были разбросаны игрушки.

Дети увлеченно терзали детский барабан с вензелем «А». Видимо, достался им по наследству от Цесаревича.

Мальчики встретили меня радостным ревом — Миша громким, а Коля сдержанным.

В моем появлении не было ничего необычного. Павел с ними был добр и ласков, проводил с ними часы досуга, даже звал играть к себе в спальню, когда была возможность. Старших сыновей у него отняла в свое время Екатерина. Вот он и обрушил на младших нерастраченную в молодости отцовскую любовь.

Лишать великих князей привычной радости мне казалось скотством. Поэтому и пришел, а заодно посмотрел на Ламздорфа, чтобы принять окончательное решение.

— Подарки, государи мои! — я протянул им игрушечное ружье и деревянную лошадку на маленьких колесиках.

— Мама будет сердиться, — вздохнул Николай, но жадно выхватил ружье из моих рук и завертел им в воздухе, изображая солдатский прием.

Память Павла подсказала мне, что Мария Федоровна желала не допустить пробуждения в младших сыновьях романовского «милитаристского» духа. Поэтому солдатики были под запретом. Упор делался на развивающие игрушки.

«Не очень-то у нее получилось, — усмехнулся я. — Из Михаила вышел фанатик фрунта и парадов. Да и Николай не далеко от него отстал».

— Папа! Иглать! — Миша потянул меня за руку.

Я уселся на зеленую подушку по-турецки и на время стал рабом сыновей.

Они то ли что-то строили, чтобы разрушить, то ли что-то разрушали, чтобы построить. Самое умное в играх с маленькими детьми — не пытаться понять их логику. У детей своя вселенная.

Николай капитанил, но младшего не дергал, относился к нему бережно, хотя ему очень нравилось строить, а Мише — ломать.

Я им помогал, посмеиваясь про себя и досадуя.

До чего же сложно осознать, что этот кудрявый мальчишка с ясными вдохновленными глазами и римским прямым носом — сын курносого Павла.

Досаду вызывало его поведение. Когда пацан, разыгравшись, говорит полушепотом и оглядывается на запертые двери — это ни хрена не нормально. Вот же су… редиска вялая, этот Ламздорф!

Теперь я лучше понимал, почему Николай I выбрал для наследника поэта Жуковского. И не понимал, как Александр II мог остановить свой выбор на сухаре Данилевиче для внука Николая. Неужели отец с ним не делился воспоминаниями детства? Или Александр Николаевич находил какой-то изъян в воспитательной методе Жуковского?

Мои мысли вернулись к случившейся трагедии.

Что же делать с Веной? Кто бы мне подсказал, что там на самом деле произошло?

А не позвать ли мне того самого Рибопьера, которого на танцевальном суаре упомянула княгиня Гагарина? Он служил в венском посольстве и может открыть мне изнанку событий.

Оставалось лишь узнать, не арестовал ли его Аракчеев в числе заговорщиков.

20-летний Александр Иванович Рибопьер, красавец, гроза женщин Петербурга, бывший камергер и кавалер Мальтийского ордена, дипломат и повеса, в списках арестованных не значился. Ему повезло, хотя как посмотреть — после отсидки в крепости за дуэль Павел лишил его всех чинов и отправил в деревню.

Пришлось ждать его несколько дней.

Когда он появился, я понял, почему молва утверждала, что Павел его приревновал к Гагариной. Черные брови вразлет, чувственные губы, томный взгляд. Еще и ореол узника, пострадавшего за любовь. Берегитесь, господа Фамусовы, отцы взрослых дочерей, я выпустил тигра из клетки!

— Расскажи мне о Вене. Что за странная история нелюбви к моей дочери со стороны австрийской императрицы? Здесь замешана политика?

Рибопьер, жутко трусивший в самом начале нашей встречи, распушил хвост:

— Ах, Вена! Что за чудный город! Музыка, роскошь, потрясающая еда! Опера и придворная капелла! Театры, балы, удивительные представления кудесника Шиканедера! Гайдн, Бетховен — белиссимо! Пратер…

— Меня интересует придворное закулисье, а не то, как ты весело проводил время! — рявкнул я, заставив вскочить с облюбованного места Шпица.

— От всей души сочувствую горю вашей семьи, государь! Смерть палатины Александры, такая беда, такая беда…

Я грозно сдвинул брови.

— Ее могли специально довести до смерти?

Рибопьер смешался.

— Меня там не было, Ваше Величество.

Он переплел тонкие пальцы, не зная, куда деть руки.

— Ты просточка из себя не изображай! — не выдержал я его уверток. — Ростопчин меня уверял, что ума и талантов тебе не занимать. Как и наблюдательности. Говори, что вынюхал.

— В Вене великую княгиню, действительно, приняли холодно, а ее муж, тряпка, не мог ее защитить, — принялся торопливо рассказывать Рибопьер. — Но потом она уехала в Буду и чувствовала себя там прекрасно. Венгры носили ее на руках. Говорят, она даже придумала национальные цвета для мадьярского флага. Это очень обеспокоило императорский двор. Пошли разговоры об отделении Венгрии — что ваша дочь желает стать королевой.

— То есть ты не исключаешь, что ее могли, например, отравить? — закинул я удочку, хотя практически был уверен в другом. Лекаришка от императрицы Марии Терезии просто не вымыл руки. Вот вам и родильная горячка.

— Причины были, — дипломатично ответил Рибопьер. — После того, как барон Тугут отдал приказ гусарам зарубить французских представителей на Раштаттском конгрессе, я уже ничему не удивлюсь.

История и вправду вышла дикой.

В Раштатте в 1797−99 годах проходил конгресс, на котором обсуждались вопросы, связанные с захваченными Францией землями Священной Римской империи. Вена потребовала закрыть дискуссию. Дипломаты-французы выехали домой. По дороге их перехватили австрийские гусары. Двух дипломатов зарубили, один был тяжело ранен, но смог спастись. Расследования не было, но все понимали, что приказ отдал Тугут, желавший завладеть бумагами французов.

Обвинения Рибопьера были бездоказательными, подозрения к делу не пришьешь, но они наводили на определенные мысли.

— Ты можешь мне объяснить, почему вдруг австрийцы перестали видеть берега? Откуда эта вера в свое всесилие? Эти амбиции? Они же за короткое время проиграли две войны подряд, — спросил я, не особо веря, что услышу что-то путное от юного повесы.

Но Рибопьер меня удивил.

— Это суждение верно лишь в отношении мира, заключенного в этом году. Что касается итогов войны Первой коалиции, то они потеряли Ломбардию, но приобрели Венецию, Истрию и Далмацию. Прямой выход в Адриатику. Военная добыча. Австрия была в восторге. Не остались цесарцы и в накладе, когда Суворов помог им в Италии. Никогда, как уверяли меня старожилы, Вена не жила на столь широкую ногу, как в прошлом году. Головокружение от успехов, точку в котором поставил генерал Моро, разгромив австрийские войска при Гогенлиндене. Теперь, я полагаю, дни Тугута сочтены. Вена будет снова искать нашей дружбы.

Ага! Все так, как я примерно и предполагал. Утонченные австрийские аристо, наслушавшись Моцарта, Гайдна и Бетховена, отведав изысканной венской кухни и молодого вина, объявили на весь мир о важности борьбы с революционной чумой. А сами под сурдинку грабили соседей. Не так нагло и откровенно, как французы с англичанами, но тоже весьма энергично.

С берегов своего «оштукатуренного болота», как окрестит в будущем Петербург очередной лжец-моралист, я пока лишь наблюдал, как копятся богатства разными национальными бандами. Ничего! Дайте срок, и я напомню вам одну заповедь — Господь велел делиться!

— Значит, Венгрия, говоришь, — задумчиво произнес я. — Мне придется отправить моих представителей на похороны дочери в Вену. Поедешь?

— Сочту за честь!

— Тогда ты снова камергер и работаешь у Ростопчина. С тобой поедет генерал-майор Барклай де Толли, Михаил Богданович. Он солдафон, дипломатическому этикету не обучен, может вляпаться в какой-нибудь скандал. Ты уж его прикрой по-свойски. Хорошо?