На что будет жить семья, если кормится от имения? Пенсию дадим — такую, чтобы на паперть не гнать. Не больше.

Может, тогда воровать будут меньше? Ну, это вряд ли. Так что источник пополнения государственных крестьян практически неиссякаемый.

Потом займемся заложенными имениями. Давно существует практика взятия их в опеку с последующей продажей с публичных торгов. Торги отменяем, забираем в казну, крестьян переводим в разряд государственных.

План рабочий, но требует детальной проработки. Тут многое на тоненького. Крупные товарные хозяйства, как быть с ними? А с натуральным характером хозяйства казенного поселянина? А с внедрением в такие хозяйства достижения аграрной науки? Где брать хлеб, если будет большой голод?

— Ваше Величество, как я понимаю, с появлением недворянской собственности на землю встанет вопрос об отмене сословного суда и порядке управления сельской местностью, — догадался умный Сперанский.

— Правильно понимаешь. Одно другое тянет. Но об этом поговорим позже. Пока займись моими поручениями. И подумай, кого на комиссию поставить.

— Я бы рекомендовал адмирала Николая Семеновича Мордвинова. Вы его из опалы вернули, снова к делам государственным допустили. Он почитается нашим Сократом, Цицероном, Катоном и Сенекой, человеком прямодушным и либерального склада. Интересы его не ограничиваются флотом — адмирал увлечен различными экономическими теориями.

Мордвинов?

При Павле был судим по ложному доносу Де Рибаса, отправлен в отставку и лишь в начале года введен в состав Адмиралтейств-коллегии. У Александра I он был первым морским министром. И, кажется, это Николай Семенович был автором указа, разрешившего недворянам покупать землю. Нужно его активно использовать, если только он не увлекающийся прожектер.

Водился за ним один грех: он был, как и Чичагов, женат на англичанке и страстным англоманом. В свете предстоящего столкновения с Ройал Нэви такие порочащие связи напрягают.

Встретиться с ним быстро не вышло. Мордвинов вместе с другим флотским начальством мотался по побережью, готовя отражение предполагаемого английского десанта и пытаясь вытащить нашу эскадру из Ревеля.

Чем все закончится? Кости брошены, заговор против меня не удался, быстро замириться с Лондоном не выйдет, а значит история пойдет иным путем. Я вступал в зону неизвестности, и оставалось только ждать новостей — из Англии, Дании, Швеции, Пруссии.

Новость пришла откуда не ждал.

Причем в знаменательный день — 12 марта. В день, когда исполнился месяц после моего переселения в тело Павла. В день, когда в Петербурге в другой реальности был убит император. И когда природа наконец одумалась, вспомнила про солнце и о весне.

Ничто, как говорится, не предвещало.

Я находился в комнатах великого князя Николая Павловича и вел обстоятельную беседу с его воспитателями, с бывшей и нынешним — с графиней Ливен и генералом Ламсдорфом.

Первая заслуживала только похвалы. Женщина твердая, но открытая и прямая, она смогла заложить в Николае зачатки рыцарского и благородного характера. Так по крайней мере он впоследствии утверждал.

А вот к генералу у меня было много вопросов, ибо память Николая подарила мне малоприятное воспоминание о чувстве постоянного страха, отравившее ему юность. Он, бедняга, думал лишь об одном — как избежать наказания.

Матвей Иванович Ламсдорф приступил к своим обязанностям в ноябре, и я питал надежду, что он не успел еще розгами, линейкой и ружейным шомполом сломать Николая, сделать из него бездушную машину.

— Вы сами, государь, повелели мне применить такую методу, чтобы великий князь не пошел по стопам немецких принцев-повес, — объяснял генерал с напыщенным видом.

Дикий выбор наставника! В нем не чувствовалось ничего, чем должен обладать хороший педагог. Он смотрел на Николая, как фельдфебель на рекрута. На пятилетнего мальчика!

Я уж молчу о воспитании в великом князе качеств правителя земли русской. В 1801 году никому не могло прийти в голову, что Николай Павлович — будущий император.

— Ее Императорское Величество жалуется, что сын от нее отдалился, — осторожно пожаловалась графиня Ливен, с неодобрением косясь на Ламсдорфа.

— Чему тут удивляться? Любой ребенок обидится на мать, если его отдадут в руки экзекутора, — я ожег Ламсдорфа неприязненным взглядом. — Мне сказали, что Ваше превосходительство позволило себе схватить мальчика за грудки и ударить об стену. Это правда?

— Я… — замешкался с ответом растерявшийся Ламсдорф, но договорить не успел.

Дверь в комнату распахнулась и в нее вбежала Мария Федоровна.

Вид ее был ужасен. Лицо перекошено и залито слезами. Глаза обезумевшие. Руки с растопыренными, как когти, пальцами тянулись ко мне.

— Они убили ее! Убили!

— Кто они??? — я отшатнулся, не понимая, что происходит.

— Австрийцы!

— Саша, Сашенька! — голосила совершенно по-бабьи Мария Федоровна.

Она добралась до меня, повисла, сгорбилась, уткнулась лицом в плечо, заливая мундир слезами.

Я крепко прижал ее к себе, мгновенно сообразив, что случилось.

Великая княгиня Александра Павловна, наша старшая дочь. Умница, красавица, добрейшая душа, она умерла в Вене, так и не оправившись после неудачных родов. Видимо, прибыл курьер.

Папина дочка! Когда Павел провожал ее в Австрию, он заливался слезами.

А она, садясь в экипаж, лишилась чувств. Словно предвидела, что ей достался билет в один конец. Что никогда больше не увидит ни семью, ни любимый Петербург. Что погубят ее цесарцы, не посмотрят, что она стала супругой брата императора и палатина Венгрии, эрцгерцога Иосифа.

Странный брак, до неприличия странный. Я так и не смог понять, почему Павел на него согласился.

Бракосочетание случилось в октябре 1799 года, в момент, когда австро-русские противоречия достигли высшей точки накала. Войска Суворова только-только вырвались из швейцарской ловушки, и Павел во всем винил австрийцев.

А они вели себя крайне вызывающе. Особенно первая скрипка в венском политикуме, наглый барон Тугут, с челюстью как ковш бульдозера, лжец и двуличная тварь, убийца французских послов.

Вскоре последовал разрыв, мы покинули 2-ю коалицию. Через полгода отозвали своих дипломатов из Вены.

И вот к таким «друзьям» Павел отправил дочь со словами, что приносит ее в жертву.

В жертву — чему⁈

Что за странная политика — подражать Агамемнону, поставившим дочь под жертвенный нож ради похода на Трою, и одновременно писать любезные письма Наполеону!

Венский двор словно мстил Петербургу за сближение с Францией. Александру ожидал самый скверный прием, ее начали мучать, склоняя, вопреки брачному договору, к принятию католицизма. А когда она забеременела, ей предоставили лекаря, поднаторевшего в интригах, а не в медицине.

Павел писал в Вену. Требовал внимательнее отнестись к проблемам здоровья дочери. Ему лживо отвечали, что беспокоиться не о чем.

И вот итог.

— Ты накажешь их? — всхлипывала мне в плечо Мария Федоровна. — Эту подлую сицилийскую сучку?

Она имела в виду супругу австрийского императора Франца II, Марию Терезию Бурбон-Неаполитанскую. До Петербурга дошли слухи, что она преследовала невестку из ревности. Ей показалось, что невестка напоминает мужу его первую жену, вюртембергскую принцессу.

— Успокойся, дорогая. Мы объявим траур. Насчет Вены подумаю. В любом случае наши отношения далеки от прекрасных, о союзе с нами пусть забудут на веки вечные, — мямлил я и гладил плечо жены, не зная, что еще предпринять.

Юную Александру по-человечески было жаль, но, конечно, меня не переполняло такое горе, какое должен был чувствовать Павел. С мерзким цинизмом даже подумал о политических выгодах, кои можно извлечь из сложившейся ситуации.

Передав на попечение прибежавшим фрейлинам императрицу, я свернул и беседу с Ламсдорфом. Участь его предрешена. Насчет замены в голову пока ничего не приходило.