— Собственность в России не имеет прочного основания. У нас жалуются на отсутствие порядка, на произвол…

— Намекаешь, что могу по своему хотению отобрать? Пока могу. Ежели принять законы, обязывающие царя им следовать, тогда не смогу.

— Так законы всему голова! Правильные установления, — высказал Сперанский крамольную мысль и замер в ожидании моего гнева.

Для Павла всему голова его воля, а не закон. Здесь крылась главная его ошибка в борьбе с хаосом. Так было, но так не будет.

— Не бойся, Михаил, не заругаю. Я не вижу противоречия между принципом самодержавия и принципом главенства закона. Монарх может и должен быть его источником и верховным блюстителем.

— Закон! — выдохнул оживающий на глазах Сперанский. — Без него невозможно ни прочный кредит устроить, ни оживотворить промышленность, ни дать народу просвещения.

Я рассмеялся:

— Иллюзия! Закон что дышло: куда повернул — туда и вышло! Вот примем мы законы, сведем их в единый кодекс. И что? Сразу в рай?

— Нет, — неуверенно ответил Сперанский. — Нужно, чтобы их выполняли.

— Калужский губернатор Лопухин напивался пьян, бил окна, ездил в губернское правление верхом на раздьяконе, в торжественный день приводил в дворянское собрание публичную девку, рапортует мне сенаторская ревизия, — я потряс папкой с докладом. — А он и есть закон. То есть человек, моей волей поставленный блюсти порядок в Калуге. Что мне с ним делать? Наградить «дураком» и отставить от дел своей резолюцией?

— Судить, — неуверенно, даже робко ответил Сперанский.

— По какому закону? Покажи мне указ, запрещающий на расстриге верхом кататься. Или девку непотребную в приличное общество приводить.

— Покопаться в сенатских делах, и такой закон найдется. О неподобающем поведении государственного мужа.

— И что будет? Осудят? Или побоятся, зная, что Лопухин — сродственник моей «дамы сердца», княгини Гагариной, и для него закон не писан?

— Могут и не осудить, — согласился Сперанский.

— Пока у нас нет независимого суда, все останется по-прежнему, — уверенно сказал я. — А теперь слушай мой приговор, кабинет-секретарь!

Статский советник вытянулся во фрунт, как бы принимая на себя сию высокую должность.

— Империя Российская стоит на пороге великого изменения. Все это чувствуют, но не знают, куда она двинется. Я лично вижу только два пути. Или у нас заведутся тысячи столоначальников, и от «крапивного семени» будет зависеть ход любого важнейшего дела. Или мне удастся воплотить принцип разделения власти, когда законодательство, суд и исполнение будут независимы друг от друга. В первом случае Лопухин отделается легким испугом, если не вмешается царь как верховный правитель. Во втором он сядет в тюрьму за превышение власти и ее дискредитацию.

Глаза бассет–хаунда исчезли окончательно. Вместо них на меня смотрели очи, наполненные внутренним огнем. Наш разговор вывел Сперанского из глубокой меланхолии. Победил темперамент государственного деятеля, желающего великих свершений.

— Я готов начертать проект! — уверенно заявил он.

— Поспешай не торопясь, Михаил, — предостерег я. — Сразу палить из пушек нельзя. Проект — это хорошо, но до Сената он дойдет очень нескоро.

— С чего-то начинать нужно, — заупрямился новый кабинет-секретарь.

— Нужно. Но у нас нет основы — Уголовного и Гражданского кодексов.

— По вашему поручению в Сенате идет работа по созданию Свода законов, но воз и ныне там. Столько законов и указов наплодили со времен Соборного уложения, что свести их воедино — задача не для одного года.

Это наследство феодальной эпохи, запутанное, противоречивое законодательство — те еще кандалы. Не только для России, а практически для всей Европы. Наполеон поступил просто: отменил все старое и ввел во Франции и на завоеванных территориях буржуазный кодекс. Это, пожалуй, единственное его достижение как политического лидера, пережившее своего создателя.

В России пошли иным путем, не решившись отказаться от наследия предков. Начиная с Павла и заканчивая на Николае, занимались кодификацией. В итоге, в Свод попали не только законы, но и подзаконные акты, частные распоряжения, технические правила. Многое осталось вне правового регулирования. Архаичный язык, неопределенность и казуистичность формулировок — и с этим чемоданом без ручки Российская империя умудрилась прожить до революции 1917 года.

Я склонялся к мысли попросту украсть плоды труда французских законников, тем более что работа над гражданским кодексом уже шла полным ходом, проекты публиковались. Но адаптировав под российские реалии. Некоторые моменты, как, например, секуляризацию семейной жизни, в патриархальной России просто не поймут.

— Воспользоваться опытом и практическими наработками столь уважаемых правоведов, как французская школа, зело полезно, — возбудился Сперанский, когда я изложил свой план. — Сие позволит не тратить даром время на определение, какой указ отменяет другой и какой считать правильным. Но наших старцы в Сенате будут в ужасе. И никогда на это не пойдут.

— Сейчас у меня есть фора. После поражения заговора многие попритихли, рот на замок и ключик в форточку. А как пройдет суд на виновными, снова заголосят о деспотизме власти. Всего несколько месяцев у нас есть. И это время нужно потратить с пользой и по другому вопросу. По крестьянскому.

Сперанский подался вперед, навострив уши.

— Мне нужен указ о запрете передавать государственных крестьян в частные руки. Больше никаких пожалований деревнями!

— Такой указ существует, просто не исполняется, — пожал плечами Сперанский. — Издан в 1731 году при правлении Анны Иоанновны и ею же был нарушен в момент коронации.

Я еле-еле удержался, чтобы не чертыхнуться. Практика награждения живыми душами расцвела особо пышным цветом при матушке-царице, а сын продолжил — триста тысяч раздал за четыре с половиной года. Оказывается, закон нарушали.

— Указ подтвердим, и укажем, что щедротами царскими впредь не желаем Россию разорять. И дабы пример подать человеколюбия частным владельцам, повелеваем создать комиссию по улучшению быта казенных и удельных крестьян, облегчению их податного состояния, помощи в медицинском вспомоществовании и развитии школьного дела.

Сперанский вздрогнул так, будто его сперва сунули в кипяток, а затем в купель с ледяной водой. Переход от теории к практике никому легко не давался. Болтать о преобразованиях проще пареной репы, а ты пойди сделай!

— Ох, завоют дворяне, — предрек он. — Они же клонят к упразднению государственных крестьян, неосновательно толкуя, что мужику хорошо под помещичьей рукой. Ежели на казенной земле жизнь станет лучше, число беглых возрастет многократно…

Ага, так хорошо под помещиком, что целыми деревнями удирают на Кавказ. Беглецы, Иваны, родства не помнящие, это они заселяли и осваивали юг России.

Можно и Пугачевщину вспомнить, и Дарью Салтыкову. Салтычиха еще жива, сидит в монастырской подземной камере уже 33-й год.

— Казенный поселянин не крепостной мужик. Мы ему землю разрешим покупать. А также купцам и мещанам. Нам нужен крепкий собственник в деревне. И закон, его защищающий.

Кабинет-секретарь отер лицо платком и осторожно осведомился:

— Неужели вы, государь, желаете, чтобы рабство уничтожилось само собою и без потрясений основ государства?

— Поживем — увидим, — ответил нейтрально.

Я не стал объяснять конечную задумку — через расширение числа государственных крестьян постепенно уменьшать частновладельческий сектор.

Каким путем? Конфискация и секвестр.

Уже, кстати, апробированный метод. Именной указ от 19 февраля 1800 года о частичной конфискации и полном секвестре (казенном управлении) имений графа Семена Романовича Воронцова, посла в Лондоне. Такая же судьба ждет имущество всех заговорщиков.

А прочие лихоимцы, кои попадутся Фемиде — чем они лучше?

Украл у государства — распрощайся с поместьем вместе со свободой, чинами, орденами и дворянским достоинством.