Гнев, как сорванный клапан на котле, неожиданно заполнил всю мою сущность. Я с трудом сохранил контроль над телом. Чтобы не закричать, не вскочить как ошпаренный и не обрушиться на графа с кулаками, крепко сжал веки, вцепился ногтями в ладони, сильно напряг ноги, мешая им жить собственной жизнью.

Что происходит? Этот приступ — это было страшно. Поразительно! И его внезапностью, и силой, и своей непривычностью. Мне вовсе не было свойственно поддаваться сильным эмоциям, терять рассудок и уж тем более кого-то лупить. Я на мгновение растерялся, пораженный догадкой.

Кутайсов ничего не заметил. Он как раз накрыл мое лицо горячим полотенцем и приготовился обрызгать одеколоном.

— Слишком горячо? У вас испарина на висках, — спросил он, не ведая, что пребывает в шаге от катастрофы.

Он убрал полотенце с лица, обтер его шелковой салфеткой и брызнул на меня чем-то с цитрусовым ароматом.

— Протри мне виски, — попросил я, открывая глаза.

Граф повиновался.

Прохладное прикосновение немного помогло.

— Передай Нарышкину, что утренние доклады отменяются, — еле выдавил я из себя, с трудом припомнив имя гофмаршала.

— И наследника, и министерские? — уточнил Кутайсов, уже сообразивший, что происходит что-то неправильное, и, избегая смотреть на меня, отступил к столику с разложенными на нем бритвенными приборами.

— Да.

Мой хриплый ответ его напугал.

— Как прикажете, — в голосе графа прорезалась серьезная озабоченность. — Что с завтраком? Внизу, у княжны Гагариной, или в покоях императрицы?

Мне сейчас требовалось не болтать, а заняться собой. Я кое-что знал из прошлой жизни, как бороться с неврастенией, и сейчас самое время применить простейшие приемы.

Шаг первый — «дыхание по квадрату»: вдох на 4 счета, задержка на 4, выдох на 4, пауза на 4.

И одновременно шаг второй, «заземление» — я мысленно принялся называть пять предметов, четыре, ощущавшиеся кожей, три звука, два запаха, один вкус.

Трость, шарф, шпага, ширма, парик на голове Кутайсова.

Чистота щек после бритья, легкое их пощипывание одеколоном, тепло, подаренной тапочками стопам, покалывание в кончиках напряженных пальцев.

Плеск воды в тазике, стук железа о его край, взволнованное дыхание графа.

Бергамот, печной дым.

Вкус?

Со вкусом вышла заминка, но я уже чувствовал, что моя медитация помогла. Гнев еще окончательно не утих, но оказался под контролем. Тело слушалось.

— Хочу, чтобы за столом собралась вся семья, — я чувствовал себя все лучше и мог говорить спокойно, не выдавая чувств.

— Сегодня же не воскресенье, — удивился Кутайсов и тут же добавил: — Я все понял.

— Пусть камердинеры подойдут через час.

Граф, путаясь в рукавах, спешно натягивал мундир и косился на меня. Выражение порочной восточной чувственности, характерной для его лица, сменилось страхом.

— Может, доктора позвать? — осторожно осведомился он.

— Исчезни.

Кутайсов продемонстрировал редкую способность дематериализоваться, причем двигаясь задом наперед.

Я встал, подошел к окну и прижался к ледяному стеклу, чтобы охладить лоб.

Первый испуг прошел. Пришло время все обдумать.

К бабке не ходи, как Александр III «наградил» меня при переселении нефритом, так и Павел I передал мне по наследству свою душевную болезнь с ее эмоциональными качелями, импульсивными поступками, бешенным темпераментом. Или остатки этой болезни, отзвуки — два проявления уже имею.

Враги называли его сумасшедшим, но это неправда. Дворянский миф, призванный оправдать убийство помазанника Божьего.

Насколько я знал, у него не было серьезного психического расстройства, но отклонения — несомненно. Эмоциональная лабильность в виде быстрых и непредсказуемых смен настроения, параноидальная подозрительность, склонность к поспешным решениям, застревание на деталях, на малозначимых эпизодах, вроде недостаточного проявления почтения, — это не медицинский диагноз, но, возможно, причиной всего этого являлись серьезные нарушения нейронных цепочек, а на биохимическом уровне — недостаток серотонина.

Воспитание, трудное детство?

Возможно. Павлу в ранние годы пришлось нелегко — и няньки постарались, и события, связанные со смертью отца, повлияли.

Пагубное влияние окружения?

Бесспорно. Оно не прекращалось ни на минуту и при Екатерине, и последние четыре года. Царем же все время пытались манипулировать. Особенно постарался Пален. Он, по-моему, осознанно пытался разрушить личность Павла, постоянно загоняя его в серотониновую яму.

Да и другие постарались не меньше. Тот же Кутайсов и прочие фавориты.

Но нельзя исключить и органическое расстройство личности, вызванное не психическим расстройством, а физической травмой, болезнью, проблемами с сосудами или токсическим воздействием. Он часто жаловался на гастрит, но кто знает, не было ли отправления?

Если речь идет о биохимии, то я крупно попал. Нужных лекарств нет, а без них управлять гневом очень сложно. С заговорщиками расправлюсь, но как проводить серьезные изменения в стране, если большинство ее подданных будут уверены, что на троне безумец?

Впрочем, надежда есть. Перенос сознания не может не отразиться на тех же нейронных связях. И кто знает, как все сработает? Я не психиатр, но и крупный специалист вряд ли сможет объяснить, как отреагирует на тонком уровне мозг, получивший подобную перезагрузку.

Успокоив себя этой мыслью, я дождался прихода камердинеров и спокойно с их помощью облачился. Простой темно-зеленый мундир Преображенского полка, узкий и длинный, без золотого шитья, но с орденом Андрея Первозванного и мальтийским крестом, изящно повязанный белый платок, голубая орденская лента через плечо, офицерский шарф на талии, белые панталоны, чулки, башмаки, трость в руку — красавчик.

Поднявшиеся со слугами Кутайсов и Александр Нарышкин, тут же подскочивший ко мне, чтобы поцеловать руку, удивленно переглядывались.

При дворе бытовала шутка: «Вы можете похвалиться своим счастием: государь был сегодня в самом дурном расположении духа, но вы уцелели». Граф-брадобрей уловил признаки нарастающего гнева, поделился ими с гофмаршалом, но страшного продолжения не случилось. Есть чему удивляться.

— Приказ об отмене докладов в силе? — уточнил Нарышкин. Бесхарактерный и изнеженный, он, тем не менее, активно участвовал в интригах Кутайсова и, быть может, докладывал Палену о каждом моем слове.

— Да, — коротко бросил я в ответ, поворачиваясь к камердинеру, чтобы поправил косицу на парике и обсыпал его пудрой.

— Императрица меня ждет?

— Ее статс-дамам передано ваше желание. Получен положительный ответ.

— Отлично! Пусть кто-нибудь ее предупредит, что я уже готов ее навестить.

Пришлось подождать минут пятнадцать. На женской половине царила суета, я слышал, как из-за закрытой двери в Овальный будуар, приватном месте для домашних встреч царской семьи, раздавались напряженные голоса.

Придворные и слуги поглядывали меня со страхом, опасаясь вспышки гнева из-за задержки.

Не дождались.

Когда дверь в соседнюю комнату распахнулась, я неторопливо, но с достоинством, постукивая тростью по полу, вступил в Овальный будуар.

И сразу наткнулся взглядом на бледное лицо Ангела. На того, кто стал причиной моих путешествий во времени. На того, кто всю жизнь мечтал избавиться от мук совести.

На Цесаревича Александра.

Что, Саша, близ царя, близ смерти? Готов избавиться от тяжкой ноши?

Нарушая торжественность минуты, мимо меня просеменил Шпиц, чтобы потереться о ноги Марии Федоровны. Ее пышная юбка псу нисколько не помешала.

В изысканном зале, украшенном мрамором и драгоценным фарфором, в большом камине весело трещали дрова и веяло ароматами кофе и свежего хлеба. Но не семейным теплом. Вместо него в воздухе было разлито почти физически ощущаемое напряжение. Даже страх.