Проблема в том, что Пален плотно обложил императора своими соглядатаями. Они были везде — среди слуг, статс-дам и офицеров охраны. Бедный Павел и не подозревал, что, переехав 1 февраля из Зимнего дворца в Михайловский замок, укрывшись за рвами, обложившись караулами и пушками, оказался подобен мухе, попавшейся в сети паука. «Муха» трепыхалась, дергалась, думала, что еще свободна, и не ведала, что ее дни сочтены.

Куда там! Курляндец зорко присматривал за своей жертвой, и лишь колебания Александра оттягивали момент главного удара.

Незаметно переговорить с Саблуковым — уже нетривиальная задача. Мне требовалось найти щелочку, чтобы выскользнуть из-под присмотра. Придется двигаться практически вслепую, как по хрупкому льду. Малейшая неосторожность, и все оборвется на самом интересном месте. Пален настороже, при малейших признаках опасности он перейдет к активным действиям.

Мое положение отягчал Великий пост. Куда проще было бы переговорить с молодым полковником, случись перенос в тело Павла дней на десять раньше, во время сырной недели. 2-го февраля в замке состоялся впечатляющий маскарад, на котором присутствовало две с хвостиком тысячи дворян и более семисот купцов (вот тебе и затворник!). В такой толчее я смог бы улучить минутку, чтобы вступить в нужный контакт.

Увы и ах, на дворе 10-е февраля, пост в разгаре, я даже не могу устроить в замке бал, и остается лишь один вариант — назначить Саблукову аудиенцию, рискуя вызвать подозрения у Палена.

Или я все усложняю, и достаточно подписать приказ об его аресте?

Вопрос в том, будет ли он исполнен? Павел на свою беду так все устроил, что все его повеления проходили через руки генерал-губернатора и им же объявлялись нижестоящим подчиненным. Во что может выльется открытое противостояние, одному богу известно. Я оказался в роли Дамокла, над которым постоянно висел меч на волоске.

Лучше действовать хитростью…

Замигавший свет в Тронном зале отвлек меня от рассуждений. Свечи в канделябре догорали, одна погасла полностью, другая вот-вот. Пора отсюда уходить. К тому же я изрядно продрог.

— Пошли обратно, — встал с трона.

Кириллов благодарно на меня посмотрел и сразу двинулся на выход.

В библиотеке ничего не изменилось. Все те же усатые истуканы-часовые. Никакого отдания чести или приветствий («ночью часовые не отдают чести никому кроме дозорам и патрулям», как сказано в Уставе полевой пехотной службы). Раз свои — стой не шевелясь, ружье на плече или к ноге. А коли вражина объявится или неизвестный, скажи ему «стой!», а не подчиниться — задержи. Вздумает напасть, изволь отпор ему дать.

В спальне ничего не поменялось. Песель бесстыдно дрых, и мое появление заставило его лишь на мгновение приоткрыть один глаз. Тут же закрывшийся, стоило мне приблизиться.

Я повесил шпагу на место.

Провел пальцем по трости. Сантиметров 80–85 в длину, она имела медный наконечник и набалдашник из слоновой кости. Прямо под ним, через сквозное круглое отверстие, был пропущен красно-белый шнур с белыми кистями для удобства ношения на кисти.

Взял трость, взвесил на руке. Не очень тяжелая, на дубину не тянет, но и не пушинка.

Кто бы меня просветил, учил Павел этой тростью уму-разуму придворных и военных? Вполне мог, в подражание, с учетом его трепетного отношения к Петру I, колотившему сподвижников почем зря. Те получали всегда за дело и этому радовались — лучше синяки да шишки, чем уголовное наказание.

А Павел? Его память сохранила лишь случаи, когда он дубасил на плацу трех штаб-офицеров их же собственным эспонтоном. Знать бы еще, что это такое?

Ответ на свой вопрос я получил утром, на вахтпараде. Но прежде меня ждало куда более крышесносное открытие, которые подарила мне встреча с лучшим другом императора.

Не успел я повесить на стену трость, как во внутреннюю дверь поскерблись.

— Государь, вы проснулись? Уже пятый час.

Что за бред⁈ Час волка, приличным людям положено видеть в это время десятый сон. Особенно в феврале.

Недовольный Шпиц слабенько тявкнул, но без энтузиазма. Похоже, он считал. что все идет по плану.

А ведь он прав, сообщили мне файлы памяти Павла. Распорядок дня, будь он неладен!

Побудка в четыре, бритье, одевание. С шести утра доклады министров. В семь ноль-ноль рапорт Александра как первого военного коменданта. В восемь — завтрак в покоях императрицы. В девять — развод караулов. В двенадцать — обед в Общем столовом зале. Далее до полдника в 16−00 послеобеденный отдых. Потом занятия государственными делами или прогулки. С 18 до 20 часов император, его семья и приближенные собирались для бесед и игр. В 20–30 ужин. В 22−00 отход ко сну.

Одним словом, строго регламентированный порядок, армейский. По нему жила вся семья, стеная в душе, но не смея перечить. Домострой во плоти — государь и отец в своем праве и может чудить, как ему вздумается. Тем более, что он и себе потачки не давал. Тому свидетель стук в его/мою дверь, когда за окном даже не рассвело.

— Кто там? — недовольно спросил я.

— Иван, Ваше Величество. Пришел вас брить.

На Руси Иванов пруд пруди, но этот Ванька был особенным. Да и не Иваном нарекли его при рождении — турчат так не называют. Да, за дверью стоял он — самый близкий Павлу человек, Иван Павлович Кутайсов, бывший безродный мальчишка-раб, попавший в плен ни то в Кутаиси, ни то в Бендерах, а ныне всесильный граф, андреевский кавалер, обер-шталмейстер и почетный командор Мальтийского ордена.

А по совместительству все тот же брадобрей — только ему Павел доверял столь опасную работу. Когда приходило время утренних процедур, Кутайсов поднимался наверх, прибегая с противоположного конца замка, где у него были свои покои, снимал орденскую ленту, мундир в звездах и брался за бритву.

Горло царь ему доверил, а главное-то прощелкал — как этот болван, обуянный гордыней, своими руками проложил дорогу убийцам своего властелина и благодетеля. Такое не укладывалось в голове — но ведь было.

Еще как было! Верных Павлу своими происками графьюшка убрал или помог убрать. А тех, кого следовало не то что держать во дворце — из Петербурга гнать поганой метлой, — привечал, протежировал, возвращал из немилости.

Купили эту сволочь на корню! Большими деньгами и посулами брака между Платоном Зубовым и дочерью Кутайсова. Очередная интрига Палена, блестящая и беспощадная.

Смуглолицее чванливое ничтожество из грязи в князи, корыстолюбивый мздоимец, потерявший все берега в своей жажде злата, прожжённый интриган, вообразивший себя государственным деятелем, — типичный визирь при восточном деспоте. Как же Павел в нем ошибся! Наверное, видел в нем своего Меншикова, а взрастил форменного идиота.

А как по-другому его назвать? Ведь он не одного государя погубил. Он и свою будущность уничтожил.

Я думал об этом, пока Иван Павлович меня брил, и чувствовал, как внутри зарождается нечто взрывное, чреватое вспышкой гнева. Не самое лучшее время и место поддаваться эмоциям! Не стоит дергаться, когда у горла бритва!

— Мне вот еще что веселого поведали, государь, — избавляя меня от щетины, заливался соловьем Кутайсов и травил смешные байки из светской жизни, но я его особо не слушал. — Помните, как я чуть не помер из-за нарыва в горле? Вы тогда всех докторов умоляли мне помочь, а согласился лишь один Виллие.

Упоминание имени лейб-медика заставило меня навострить уши.

— Продолжай, — приказал графу, своими ужимками и фальшивой улыбкой напоминавшему сейчас Фигаро из комедии Бомарше.

— Мне по секрету сказали, что он отважился на операцию, будучи сильно навеселе.

Я с трудом удержался, чтобы не дернуться.

— Так-то ты за спасение своей жизни решил отплатить? — не удержался я от замечания.

— Я это к тому рассказал, Ваше Величество, — невозмутимо объяснил Кутайсов, — чтобы вы не обольщались насчет талантов эскулапа.

«А ведь он постоянно опутывает царя ложными подозрениями, чтобы увеличить или сохранить собственное влияние, — пришла мне в голову логичная мысль. — Боится, что Виллие добьется положения Лестока? Докторствующий временщик вместо визиря-брадобрея — чем не комбинация?»