Выход подсказала, как ни странно, Мария Федоровна. Довольно неожиданный.

Когда рассказал ей со смехом о планах Чарторыйского сделать из цесаревича польского короля, натолкнулся на ее странный задумчивый взгляд.

— Что? — напрягся я.

— Ты не слышал, чем закончился Сашин визит в Берлин в прошлом году?

—?

В глазах жены заплясали чертики.

— Да говори же!

— Луиза прусская влюбилась в него как кошка!

Хорошо, что я лежал в постели, а не сидел на стуле. Мог бы и сверзиться.

— А он?

— Саша был очарован, но не более.

— Наш ловелас? — усомнился я.

— Нарышкина, — подсказала жена. — При всем темпераменте ему пока ее хватает. Он даже двери в свою опочивальню в Потсдамском дворце закрывал на два замка, опасаясь подвергнуться искушению.

— Лучше бы его в Лизину постель тянуло, — раздраженно буркнул я. — Зачем ты мне все это говоришь?

Мария Федоровна лукаво улыбнулась:

— В Государственных делах Фридрих послушен своей супруге, несмотря на разницу в возрасте. А она восторженная дурочка.

— Хочешь сказать, я могу через Сашу влиять на нее, и она все сделает, что нам нужно?

— Когда тебе 25 и сердце переполняет первая любовь, разум уступает перед эмоциями.

Я принялся вспоминать, что мне известно о Луизе, жене Фридриха.

Все, что говорила Мария Федоровна, не соответствовало образу Прусской Мадонны. Именно такой вошла Луиза в историю Германии. Ее боготворили.

Луиза ведет армию в бою против Наполеона. Королева лично вымаливает у «корсиканского чудовища» спасение для родины. Она жертвует собой за свой народ, она мученица и все такое.

Похоже, я имел дело с очередной исторической мистификацией. С продуктом пропаганды 2-го Рейха. Легенда оказалась не столь безупречна, как ее рисовали.

А что если…

Проект Чарторыйского и рассказ жены соединились в одну безумную идею.

Нет-нет, это невозможно. Саша и Луиза, у обоих есть живые супруги. И кроме того у Фридриха есть наследник, совсем еще дитя…

Да, но факт остается фактом: это Луиза толкнула Пруссию в войну против Бони. В войну, которая была проиграна всего за четыре дня. И которая так встряхнула закостеневшую Пруссию, что из нее в итоге родилась германская империя.

Тут есть над чем подумать.

— Если все так, как ты говоришь, отправлю-ка я Сашу снова в Берлин. Посмотрим, на что способен «политический флирт», — я рассмеялся над своей шуткой, в которой была лишь доля шутки.

Цесаревич Александр отправился в Берлин через месяц после Рождественских праздников и провел там полгода. Очень весело, если верить сообщениям нашего резидента.

И плодотворно!

События в Европе понеслись вскачь летом, и позиция Берлина оказалась важна, как никогда. И благодаря Саше она полностью отвечала нашим внешнеполитическим интересам.

Кран сорвало в мае.

Как я и предсказывал, англичане Мальту не отдали, как и колонию Пондишери в Индии. Бони закусился, и все закончилось объявлением войны.

Первой пострадала… Пруссия.

Ее попросили на выход из Ганновера. И Берлин прислушался к просьбе-ультиматуму Парижа.

13000 «вежливых людей» генерала Мортье вошли в курфюршество, не успевшее оправиться после нашего вторжения, все с той же целью, что и я, — наказать короля Георга. Финансовых выгод французы не получили. Зато снова перекрыли дорогу английским товарам вглубь Европы.

— Любезнейший друг! — спрашивал мне Бони через переписку. — Не изыщешь ли ты возможность отрезать британцев от Балтики? Пока я собираюсь с силами для вторжения на острова, было бы неплохо устроить Континентальную блокаду.

Он знал, что мне это по силам. Северная лига никуда не делась. Более того, мы укрепили оборону Зунда, подтолкнув шведов установить крепкие батареи на своем берегу напротив датского Кронборгского замка. Оборона Копенгагена была обеспечена, и англичанам пришлось позабыть о «дипломатии линкоров». Теперь перед нами заискивали.

— Английским военным кораблям ходу в Балтику нет, — отвечал я первому консулу. — Что касается торговых, то пока я не могу отказаться от экспорта своей продукции.

— А как же Мальта?

— Конфуз с Мальтой я как-нибудь проглочу. У нас слишком все плохо с бюджетом, и мне нечем возмещать потерю таможенных пошлин.

Я здорово привирал, но Наполеон пока был не в том положении, чтобы диктовать мне условия.

1802 год мы закрыли с блестящими результатами. До конца дефицит не закрыли, но такая задача и не ставилась. Проблему с нехваткой живых денег решили через продажу активов и использование новых финансовых инструментов. Начался обмен ассигнаций на облигации. Получили новую отсрочку от голландцев и были близки к заключению рамочного соглашения о реструктуризации внешнего долга. Таможенные поступления выросли в полтора раза — спасибо новому торговому договору с англичанами и порто-франко в Одессе.

У нас даже промышленность оживилась. Выросло число частных мануфактур, а на казенных заводах энергично шла модернизация.

«Махина», как прозвали одну из первых паровых машин, поставленную в Кронштадте при Екатерине, никого уже не удивляла. Импортные машины работали на Монетном дворе, на уральских шахтах, на Березовском золотом прииске.

Мануфактур-коллегия ввела специальные премии за механизацию производства и объявила, по моему совету, конкурс на создание отечественной паровой установки.

Другая премия полагалась тем из русских металлургов, кто внедрит на заводе пудлингование и освоит технологию коксования угля. Нам нужно было срочно догонять конкурентов. Мы трагически отставали от промышленной революции, и не за горами был тот день, когда мы потеряем первое место в мире в производстве чугуна.

Были возобновлены работы по освоению Криворожского железнорудного бассейна.

Еще при Потемкине там были обнаружены залежи железной и медной руды, каменного угля, каолина и графита. Планировалось возведение чугунолитейного завода при слиянии рек Ингульца и Саксагани, но дело заглохло.

С приездом переселенцев из Ганновера нам удалось запустить этот проект. Причем ставка делалась именно на новейшие металлургические технологии. Нужные специалисты проходили практику в Англии.

Главным достижением 1802 года я считал отмену добавочного налога на государственных крестьян. Их число постепенно росло, и мне хотелось, чтобы эта категория сельских поселенцев чувствовала себя комфортней всех прочих.

1803-й грозил стать еще более впечатляющим.

Во-первых, у нас начала расти золотодобыча. Сибирь засуетилась, забурлила. Старатели шерстили тайгу и несли самородки казенным скупщикам.

Во-вторых, продажа убыточных казенных предприятий дала ожидаемый эффект в виде роста налоговых поступлений.

В-третьих, значительно возрос экспорт волынского и подольского зерна через Одессу и поволжского — через Таганрог.

Особую ставку я делал на доходы от реэкспорта. Кому война, а кому мать родна. Через наши балтийские порты английские товары пошли в Европу.

А датчане получили косточку в виде монопольного права на вывоз продукции из ост-индских колоний. Ткани, пряности, селитра, индиго, ценные породы дерева — они как сыр в масле катались. Под их флагом англичане вывозили даже серебро.

Еще бы придумать, чем купить верность шведов! Они пока меньше всех оказались в выигрыше, и меня это беспокоило.

— Генерал Бонапарт пытается нанести вред английской торговле, вводя нас в убыток. Зачем чесать пяткой за ухом? — шутливо спросил я французского посла. — Англию от поражения отделяет всего лишь тридцать верст и хорошая погода.

Я намекал на слова Наполеона «дайте мне три туманных дня, и с Лондоном будет покончено». Он восстановил Булонский лагерь, и подготовка транспортов шла полным ходом.