Сборище никак не афишировали, все делалось в глубокой тайне. Вроде как случайно встретились, так совпало.

Радзивиллы, Понятовские, Самбушко, Олизары на данный момент пророссийский курс не поддерживали, поэтому их не звали. Часть борцов за независимости носилась с идеей всепольского восстания. Другая — с восстановлением королевства через предложение короны прусскому королю. Он, понятно, отмахивался, наивно полагая, что немецкий порядок рано или поздно панов образумит.

Впрочем, все очень условно. В рамках одного клана хватало сторонников разной ориентации — и патриотической, и прорусской, и пропрусской. В Пулавы приехали те, кто разочаровался во Франции и кому прусский чиновник надоел хуже горькой редьки.

Идея этой встречи исходила от Цесаревича Александра. Он продолжал поддерживать отношения с Адамом Чарторыйским.

Шустрый поляк прислал моему сыну дерзкий проект — восстановление польской государственности с помощью России.

Начать с автономии в Литве, посеяв в польском обществе зерна надежды, что освобождение придет с востока, а не запада.

А когда польский флаг снова взовьется над Варшавой, можно выбрать на королевский трон русского цесаревича. Рано или поздно Александр взойдет на русский трон, и эта комбинация приведет к личной унии между возрожденной Польшей и Российской Империей.

— Ах какой ты молодец, юный Чарторыйский! — посмеивался я, выслушивая этот бред. — Давайте перекроим карту Европы, и все для того, чтобы Польша возродилась в границах 1772 года.

— Она останется в составе России, — гордо возразил князь. — А на континенте — всего пять государств. Россия, Англия, Австрия, Франция и Пруссия.

Адам-Ежи, смуглый, кареглазый, красавец каких поискать, мог вскружить голову кому угодно, но только не мне. Его либеральные мечты так и останутся мечтами.

— Ну и зачем мне такое счастье? Особенно Великая Польша? — уже веселился я, ухохатываясь в душе: вот они — корни психологии гиен Европы, как окрестил поляков Черчилль.

Самое забавное, что они с легкостью пожертвовали Италией, где так любили отдыхать. Меня так и тянуло за язык спросить, куда они собрались определить папу римского.

— Вам же, сир, нужны союзники, — осторожно прошамкал старик Потоцкий, отчим де Витта.

— Союзники — для чего? Напасть на Пруссию, чтобы Варшава стала польской?

— А договориться? Компенсировать ее потерю Южной Пруссии за счёт земель германских княжеств?

— То есть согласия герцогства Мекленбург-Шверин, к примеру, спрашивать не нужно?

Поляки закатили глаза. Кого интересует мнение мекленбуржцев?

— Ваше Величество! Вы же согласились с нами встретиться, — упорствовал Адам. — Если из Петербурга нам перестанут говорить: «Сначала забудьте, что вы поляки, а потом будем договариваться»; если нам с чистой душой скажут: «Вы можете быть поляками и при этом быть нашими союзниками», тогда вы обретете наши сердца.

— Все так думают? — я обвел взглядом собрание.

Большинство было за проект Адама. Лишь Потоцкий выглядел неуверенно, да оно и понятно: с такой женой, как мать де Витта семейные дела превыше общественных.

— Вот что я вам скажу, панове. Про Литву забудьте, — отчеканил я. — Никакой автономии не будет.

Общий горестный вздох.

Князь Адам, молодой политический мечтатель, хотел несбыточного и заразил им своих сподвижников — чтобы Россия перестала выглядеть как ещё один завоеватель и начала позиционировать себя как покровитель восстановления польской государственности.

Безусловно, за его наивным идеализмом, как это часто случалось в истории, скрывалось здоровое зерно, эффект Кассандры. Если великая и мощная Россия не свернет со своего пути, Польша ее возненавидит.

Оно мне надо — думать о Польше? Что России до ее ненависти?

Это с одной стороны. А с другой — ляхи это такая заноза, что как ни крути, а их дела надо как-то решать.

Вон, князь Адам затрясся, словно ему шершня в штаны сунули.

— Государь… — воскликнул он по-русски, но был остановлен властным взмахом моей руки.

— Дозволяю открыть в Вильно центр польской культуры. Под его вывеской можете разрабатывать проект будущей Польши без определения границ. Систему органов государственной власти, состав правительства, будущие преобразования. Своих крестьян освободить не хотите? — с невинным видом поинтересовался я.

Мой вопрос вызвал такое омерзение на лицах панов, словно позволил себе пукнуть в приличном обществе.

— Не хотите, как хотите, — тут же поправился я. — А с диссидентским вопросом как быть?

Магнаты скривились, словно лимон раскусили, и заверили меня, что будут работать над этим вопросом.

— Различие христианских исповеданий не должно влиять на гражданские и политические права людей, — пафосно провозгласил Чарторыйский.

О, вы это польским евреям расскажите, которых повстанцы каждый раз, когда восстанут, будут вешать в товарном количестве. А, они не христиане? Ну тогда униатам, которых держите за скотину.

Тема религиозной веротерпимости в бывшем польском королевстве — еще один камень преткновения, помимо границ. Гонения на лиц некатолических конфессий дали России, Австрии и Пруссии повод вмешиваться во внутренние польские дела, и в итоге все закончилось разделами.

Собравшиеся магнаты об этом хорошо знали. А также о том, католическое духовенство влияло на мелкую и среднюю шляхту, и из этой среды выходили самые непримиримые.

Если я допущу, из нее же Наполеон в будущем наберет в Великую армию наиболее отмороженных — зверей в человеческом обличье. Судьба их будет незавидной, но бед они натворить успеют немало.

Именно этого я и хочу избежать. Именно по этой причине сижу здесь и слушаю завиральные идеи. Ты, мол, отдай нам свой волей Литву, дай на ноги встать. А время пройдет, мы и до Киева доберемся.

Об этом пока ни слова, но ведь плавали, знаем, где пределы алчности поляков.

На Правобережье, к счастью, ситуация иная. Жесткая интеграция безземельного и мелкопоместного польского дворянства в российскую административную и военную систему дала свои плоды. Для него «польское дело» превратилось скорее в абстрактную идею, чем в стимул для борьбы.

То же самое я уготовил краю, который сейчас называют Литвой, а в будущем — Беларусь. Когда каждый крестьянин будет знать, кому обязан своей свободой, шляхте останется один выбор — или смириться, или проваливать ко всем чертям. В Великую Польшу, например, которую не заберу ни за какие коврижки. И детях заповедую не трогать это осиное гнездо.

Ненавидеть меня будут люто, и стан врагов своих я пополню свежими силами. Но никто больше не заставит тысячи православных «литвинов» сражаться за чужие интересы.

Адам-Каземир, отец молодого Чарторыйского и хозяин имения, откашлялся, привлекая внимание помрачневших соратников.

— Панове! Вы главного не услышали. Его Императорское Величество не сказало нет в отношении возрождения польского королевства.

Все посмотрели на меня.

Я прикрыл глаза и снова открыл.

Чарторыйский-старший победно и со значением провозгласил:

— Великую милость, государь, вы нам отказали.

Наконец-то до магнатов дошло оставшееся за скобками.

Зачем, спрашивается, я дозволяю создать центр для националистов, если не вижу перспективы для польского королевства?

Мудрый Адам-Каземир раньше всех сообразил, что русский царь не может открыто говорить о планах отобрать у Пруссии Великую Польшу. Или Краков у австрийцев. Такие вещи вслух не произносят.

Сложность заключалась в том, что в Берлине тоже не дураки сидят. Как прослышат про заигрывания русских с поляками, сделают выводы. А мне нужен их нейтралитет, когда на Австрию полезу. И не откажусь от военной помощи, когда схлестнемся с Бонапартом.

Как разрулить эту сложную ситуацию, я не понимал. Ничего толкового в голову не лезло.