Артиллерия пехотная. Три года оказались трагически малым сроком для всех преобразований. Очень не хватало грамотных офицеров-артиллеристов. Правда, единообразия в орудиях мы добились, и пехотные офицеры уже усвоили, как взаимодействовать с приданными полкам батареями. Думая, когда оценят их новые возможности, будут защищать как мать родную.

У австрийцев все намного хуже. Когда-то лучшая в Европе, артиллерия цесарцев страдала от хронического недокомплекта личного состава. Большинство пехотных батальонов располагало лишь 3-фунтовыми пушками, у кавалерия они вообще отсутствовали.

Но главное наше преимущество заключалось в ином. Горячей крови моих молодых генералов противостояла непроходимая тупость австрийских аристократов, возомнивших себя великими полководцами. А беспримерному мужеству и стойкости русского солдата — маломотивированная многонациональная по составу армия, привыкшая к поражениям.

— Легкой прогулки не обещаю, господа, но почему-то думаю, что в венских кофейнях нас заждались, — сказал я со смешком в конце совещания.

Странные люди, эти австрийцы. Они ровным счетом ничего не сделали, чтобы загладить свою вину за неудачу 2-й коалиции. Более того, нанесли мне личное оскорбление.

Они пытались упокоить тело моей дочери Александры, православной христианки, в католическом храме, не имея на то моего согласия! Распускали слухи, что она приняла католицизм. И гоняли туда-сюда ее гроб! Два года не могли ее нормально похоронить!

(Как в иной реальности Александр, став императором, мог терпеть такое бесстыдство??? В десны с Францем целовался, линейный корабль в его честь назвал!)

В 1801 году духовник дочери мне сообщил: венский двор настолько охамел, что хотел поместить гроб в погребе капуцинской церкви, где в базарные дни торговки держали остатки своего товара — лука и чеснока. Его усилиями палантину Александру Павловну похоронили в не в австрийской столице, а в Буде, на католическом кладбище. Потом перезахоронили в загородной резиденции. И, наконец, в прошлом году Иосиф, мой бывший зять, поставил там православную часовню во имя святой мученицы Александры, и гроб снова перенесли.

За все в этой жизни нужно платить. И за религиозные предрассудки, и за спесь, и за глупость. А за оскорбление российской императорской фамилии — по тройному счету!

— Мы идем в Австрию, чтобы отомстить за поруганную честь моей семьи! — объявил я, вручая ноту об объявлении Австрии войны ее послу фон Штадиону вместо подания руки для целования.

Чтобы ввести Вену в заблуждение, я два месяца назад согласился на восстановление дипломатических отношений. Он только приехал в Петербург. Не успел получить аккредитацию. Это была его первая аудиенция.

И он рыдал.

А я испытывал практически оргазмическое удовольствие от того, что обманул австрияков. Они заслужили. Видит Бог, заслужили! Если мир содрогнется от моего коварства, мне есть что сказать в ответ.

— Почему??? — вскричал фон Штадион, видя, что гляжу на него с отвращением.

— Почему? После того как в мире случилась война за ухо Дженкинса, придуманный мною повод к войне выглядел вполне достойно и в духе образа императора-рыцаря, — снизошел я до объяснений.

Лицо австрийца застил ужас. Он все понял. Дни Империи сочтены. Сумасшедшего русского царя ничто не остановит.

— Три года прошло! Три! — повторял, пятясь задом.

«Месть — холодное блюдо», — чуть не сорвалось у меня с языка.

Какой смысл что-то говорить? И главное — кому⁈

Мои воины в объяснениях не нуждались. Кто-то, вроде Саблукова, даже оценит: для него и ему подобных честь великой княгини Александры Павловны — не пустой звук. Но большинство просто обрадуется возможности выпустить кишки австриякам. Накипело!

— Зачем тебе ехать самому? — в который раз завела свою шарманку Мария Федоровна.

— Без меня не обойтись, — поспешил я упредить новые возражения против моего отъезда в действующую армию.

В душе жена все понимала. Я ехал не воевать. Я ехал перестраивать Европу, чтобы в будущем воевать не пришлось.

— Берегите семью, — попросил в который раз триумвират, на который оставлял хозяйство по имени России.

Сперанский, Мордвинов, Державин. Эта троица отвечала за внутренние дела, пока буду отсутствовать. Аракчеев полностью сосредоточится на снабжении армии резервами и всем необходимой материальной частью.

Последние наказы розданы. С семьей попрощался. Кажется, ничего не упустил.

Я направился в Галицию.

Западная армия несколькими колоннами устремилась не в Австрию через Краков, а выбрала дорогу к Карпатам. Первой нашей целью была Венгрия — по политическим, а не стратегическим расчетам, хотя и они имели значение.

Австрийцы, вступив в войну с Бони и не ожидая от нас подлого удара в спину, главные свои силы бросили на Баварию и Италию. В Венгрии оставалась второстепенная армия, стерегущая границу с Турцией. Командовать ей будет мой бывший зять, палантин Иосиф. Приятный, образованный, но бесхарактерная тряпка, он будет во всем послушен своим генералам.

Переезд был долгим. Успел вкусить все прелести русских дорог. Хорошо хоть, что они успели просохнуть.

Догнал арьергард Западной армии под Лембергом.

До его предместий следов войны не видел. Войска шли по Галиции, стараясь население не кошмарить, местечек не рушить, ниву не топтать. Мелкие австрийские гарнизоны сдавались без боя или разбегались, прячась по лесам. Казаки их гоняли, чтобы порезвиться.

С полями получалось не очень. Путь армии разметили широкая полоса вытоптанных хлебов да еще пятна гари на месте артельных костров, потерянные подковы и обломки обывательских подвод. В деревнях, через которые проезжали, как корова языком слизала дровяные запасы. Даже плетни кое-где зияли широкими прорехами.

Ничем не отличимые от малороссов галичане смотрели радостно, горячо приветствовали царский кортеж. Но присутствовала и некая обалделость, заторможенность — как у людей, переживших визит непрошенной родни в огромном числе.

Паны, владельцы «замков» и господских домов по новой моде, ужаснулись численности прошедшей мимо армии. А теперь старались. И угодить, и выказать счастье, и выведать, что их ждет.

Слухи ходили самые невероятные. Не присутствуй в войсках большого отряда польских добровольцев, могли бы решить, что русский поход выльется в демонстрацию силы, и на этом все закончится. Но как понять, почему отряд этот управлялся неким Политическим советом из Вильно? Входили в него люди столь известных в бывшей Речи Посполитой фамилий, что сразу становилось ясно: что-то будет!

Что-то такое, от чего голову кружит и рука сама тянется за кружкой с вином.

На подъезде к Лембергу пошли бивуаки.

Город не открыл ворот русским. Его защищал небольшой гарнизон и спешно сформированные добровольческие отряды. Наши полки, чтобы не тратить времени зря, обходили его, спеша к Дукелькому перевалу.

Прибывал один полк, вставал на дневку. Его сменял следующий. И этот нескончаемый поток создал таким образом кольцо осады.

Ныне пришел черед арьергарду. Неполный корпус Каменского, сына екатерининского фельдмаршала, занял позиции вокруг города и начал изображать бурную подготовку к штурму.

Мое появление не осталось незамеченным. Проезжая сквозь отдыхавшие войска, отрывал офицеров от кувшинов с вином, от трубок и походных шахмат. Они подхватывались, бежали в мою сторону, приложив два пальца к шляпе. Дежурные спешили отрапортовать.

Лица сияли ребячливой молодостью и счастьем. Пройдут годы, и они, ежели уцелеют на войне, будут рассказывать внукам: «я видел императора Павла, как тебя. Он посмотрел на меня и…» Далее последует продолжение, зависящее от склонности к сочинительству.

— Всем отдыхать! — отмахивался я.

Меня ожидала депутация горожан. Они устали ждать у моря погоды и здраво рассудили, что появление царя избавит их от неприятностей, сопровождавших штурмы — от бессмысленных бомбежек, грабежа, порчи имущества и чести женщин. Русских здесь не боялись. Город был готов заплатить контрибуцию в разумных пределах, о чем мне тут же сообщили с радостным видом.