— Открывайте ворота и ничего не бойтесь. Утром на площади перед ратушей я сообщу вам свое решение. И уверен, оно вам понравится, — успокоил я бургомистра и членов выборного городского совета. Штатгальтер, наместник императора, успел удрать из города до подхода наших войск.

Ближе к вечеру гарнизон капитулировал, городская милиция сложила оружие в арсенал, передала крепостные пушки русским уполномоченным и разошлась по домам. Ночью кварталы уже охраняли русские патрули.

Утром на атмосферной средневековой Площа Ринок, образуемая слипшимися старыми домами, яблоку было негде упасть. Городская знать теснилась у окон, народ попроще — среди торговых рядов. Все ждали моего появления и решения собственной участи.

Я появился на балконе Ратуши и быстренько зачитал свой приговор.

Отныне Галиция делает Вене ручкой и возвращается в лоно славянской семьи. Лемберг переименовывается во Львов. Что будет дальше, решим после войны, но уже сейчас я дал три обещания.

Львов сохранит самоуправление на основе Магдебургского права.

Я серьезно настроен восстановить польскую государственность и жду, что поляки освободят Краков собственными силами.

Венгрия обретет своего короля и станет независимой от Вены.

Каждый пункт был встречен восторженным ревом, хотя его интенсивность различалась.

Первый вызвал наиболее бурный эмоции. Второй слабее, ибо в городе проживала немалых размеров армянская община и ей было абсолютно фиолетово, какая судьба ждет Польшу. Что ж до Венгрии, то львовян она априори не волновала. Так что в самом конце похлопали жиденько.

Меня же венгерский вопрос занимал больше всего, поэтому во Львове задерживаться не стал.

Переход в Венгрию через Карпаты особо не запомнился. Отметил для себя лишь ужасающую бедность русинского населения. Они жили в землянках, питались желудями и крапивой, одевались в лохмотья и радовались нашему приходу. Солдаты их жалели и подкармливали.

Открывшаяся за горами золотая долина поражала контрастом. Уходящими вдаль колосящимися полями, виноградниками на холмах, выпасами, полными скота, подворьями с гоготавшими гусями и добротными каменными домами под черепичными крышами в деревушках.

Отличались и церкви с характерными вогнутыми крышами. Мадьяры исповедовали кальвинизм.

Меня ждали.

Армия выстроилась в три длинные линии — пехота, артиллерия, кавалерия.

Окаменевшие четырехугольники полков. Гробовая тишина, нарушаемая лишь топотом копыт небольшой царской кавалькады. А потом громовое «Урра!»

Сопровождавшие меня генералы, при полном параде, в шарфах. орденах и лентах, дернулись от столь мощного крика, способного разогнать облака на небе. Огромная армия!

Такой они еще не видели, такого множества полков, разбитого по родам войск. Щегольски наряженных, вычищенных, умытых, свежебритых. Со сверкающими на солнце штыками. С надраенными до блеска пушками. С расчесанными волосок к волоску, выхоленными лошадьми. С развевающимися знаменами.

То ли еще будет, когда пройдет месяц-другой. Поизносятся, зачернеют, обвшивят. «Война портит солдата», — скажет в будущем мой младшенький, Михаил Палыч.

Я ехал вдоль длинного строя. Ловил восхищенные, очумелые от восторга взгляды офицеров и рядовых.

— Молодцы, сумцы! Молодцы, изюмцы! — прежнее название полков по фамилии генерала я отменил еще в 1801-м и вернул старые, начав с преображенцев и семеновцев.

— Урааа!

— Собирать в одну стратегическую точку всю армию не считаю правильным, — докладывал на военном совете Кутузов, сонный и чем-то раздраженный. На смотр он не явился, отговорившись самочувствием. — Движемся тремя колоннами в направлении Мишкольца. Резервный корпус следует с обозом и прикрывает на случай нападения летучих отрядов. Конница у мадьяр шустрая, могут нам устроить герилью.

— Не похоже, — вскинулся Беннигсен, отрываясь от карты. — Население нас приветствует искренно. Почему Мишкольц? Почему, например, не Дебрецен, второй после Офена город в Венгрии?

Офеном на немецкий лад называли Буду. Она еще не слилась в Будапешт с Обудой и Пештом, отдельным, только набирающим силу торговлей по Дунаю городом, и являлась центром Венгрии. И нашей первой целью.

— Австрияки, насколько их знаю, мудрствовать с маневром не будут. Если собрали силы для отражения, двинут навстречу. Мишкольца ни им, ни нам не миновать.

Кутузов тяжело задышал и принялся вытирать толстую шею платком.

В зале отведенного под штаб придорожного трактира было нестерпимо душно и воняло прогорклым салом. Этот запах, казалось, пропитал почерневшие стены и доставлял неудобство всем генералам. Счастливым точно никто не выглядел.

— В следующий раз давайте соберемся на свежем воздухе, если погода позволит, — предложил я, с участием посмотрел на командующего. — Как Михаил Илларионович решил, так и будем делать. Без обсуждений.

Кутузов ответил мне благодарным взглядом и попросил Беннигсена поставить задачи командирам корпусов.

Ганноверец начал зачитывать нудным голосом диспозиции, а командующий, подхватив меня под руку, поспешил на выход.

— Ну те к черту, немец проклятый! Расстрелять тебя, подлеца, мало! — истошно орал кто-то по соседству.

Мы с Кутузовым оглянулись и не сговариваясь прыснули: можно было подумать, что слова адресованы Беннигсену.

Над крепкой каменной изгородью возвышались гусарские кивера. На мгновение мне показалось, что узнал ломкий голос Давыдова, и тут же усомнился. Откуда здесь взяться лейб-гусарам? Дивизия Тормасова ушла вперед сразу после смотра.

Мимо, по дороге, нескончаемым потоком двигались мушкетеры с веселыми лицами. Один торопливо жевал сухарь, кося глазом на казаков из моего конвоя, не слезших с лошадей и образовавших живую цепь. Песенники впереди звонкими голосами выводили:

— Солдатушки, бравы ребятушки,

Где же ваш родимый?

Наш родимый — Царь непобедимый,

Вот кто наш родимый!

— Пять лет назад здесь, так же с песнями, веселые и нарядные, проходили солдаты Суворова, направляясь в Италию, — вздохнул Кутузов. — Обратно возвращались другой дорогой — ободранные, отморозившие носы, без пушек.

— Палатин Иосиф не имеет достаточно сил, чтобы нам противостоять., — повторил я данные, полученные разведкой. — Вы сможете сходу атаковать неприятеля?

Мой вопрос был спровоцирован послезнанием.

Кутузов не был сторонником атакующего стиля. Его коронка — изматывание противника и маневр.

Сейчас нам требовалось иное. Скорость и натиск. Суворовский стиль. Только где мне искать нового Александра Васильевича?

— Не будем торопить события, государь, — Кутузов часто задышал, вдыхая дорожную пыль и запах конского навоза. — У меня сложилось впечатление, что вы несколько недооцениваете армию Австрийской империи. Она, как и наша, серьезно реформирована за последние три года. Что из этого получилось, мы не знаем.

Я мог бы сказать, что цесарцам реформы не сильно помогли. Что их будут бить раз за разом.

Мог, но промолчал. Ибо не знал ответа на другой вопрос. Мы точно сильнее? Я это не придумал? Потому что если ошибся, можно забыть про планы открытого противостояния с Наполеоном.

— Не проверим, не узнаем, Михаил Илларионович, — с напускным оптимизмом заключил я.

Возможность проверки появилась у нас довольно быстро. Как и предсказал командующий, у Мишкольца нас ждали. Это показали участившиеся столкновения с аванпостами и появившиеся на виду у флангов главной колонны отряды легкой кавалерии мадьяр. Австрийцы традиционно проводили обстоятельную разведку.

Эрцгерцог Иосиф собрал к городу значительные силы. Белоснежные фузилерные полки, разнокалиберная артиллерия, Секлерские гусары, прибывшие с турецкой границы, иррегулярная венгерская конница.

Их было чудовищно мало с сравнении с нашей армией вторжения. Проблема в том, что на Мишкольц вышла лишь одна колонна. Где две другие, я точно не знал. Предполагал, что они совершали охват города, вынуждая австрийцев или атаковать, пользуясь временным численным преимуществом, или отступать.