— Принимай командование на себя, — предложил я Котлубицкому.

Пылающая желто-красная река, превратившись в озеро, надвинулась и встала на расстоянии шагов в триста. Факелы высвечивали из темноты контуры шеренги солдат, офицеров в шубах и небольшую группу дворян с оружием в руках.

Линия огней у нас, линия огней у них. Взлетно-посадочная полоса, да и только. Вопрос в том, кто и куда по ней взлетит.

— Кавалерией с фланга пугануть, каре расстрелять картечью. Дел на полчаса, — раздался за спиной насмешливый голос.

Окружавшая меня конная группа генералов и офицеров глухо заворчала.

— Еще раз такое ляпнешь, поедешь в Анадырь чукчей по тундре гонять, — вызверился я.

Угроза была серьезной. Хоть полувековая война с чукчами закончилась и с ними теперь пытались жить в мире, воспоминания о ней никуда не делись. А ну как решит царь-батюшка восстановить срытую анадырскую крепость?

Офицер поспешил спрятаться за чужими спинами.

— Полагаю, большинство семеновцев стоят и думают, как выбраться из этого дерьма. Не верю я, что доброй волей сюда пришли, — послышался куда более толковый комментарий от Котлубицкого.

— Братцы! На кого руку подняли⁈

Перед строем мятежных гвардейцев вылетел бесстрашный Малютин, шпоря коня и держа шпагу подвысь.

Семеновцы ответили угрюмым молчанием.

Их ряды расступились.

Двое дюжих гренадеров вынесли на руках Зубова-младшего. Обычно он передвигался на коляске или костылях, на лошади ездил, используя протез, но в сложившихся обстоятельствах поступил так, как часто делали боевые генералы, не желая покидать рядов, несмотря на ранения.

Валериан Александрович был из таковских. Юный красавец, не чета трусливому Платону, он храбро бился при Измаиле на самом трудном участке, потерял ногу в боях с Костюшко, а посланный на Кавказ прославился взятием Дербента и прочих городов на Каспии. В 25 лет стал генерал-аншефом. Солдаты его любили.

Так вот куда он пропал! Семеновцев с толку сбивал, пока его искали!

— Царь подменный! — закричал он, срывая голос. — Истинного хотим! Александра! Ему Империю матушка Екатерина завещала!

— Белены объелись, ваше высокопревосходительство⁈ Орловым себя возомнили⁈ — заорал с высоты коня Малютин. — Гвардейцы, вы кого слушаете? Генерала в отставке! А главный вам командир — то Его Императорское Величество, и он вам повелевает возвращаться в свои квартиры!

— А пусть выйдет сюда и сам скажет! Аль забоится? — не унимался Зубов.

— Семеновцы! — поднялся в стременах Малютин и взмахнул обнаженной шпагой. — Вспомните о присяге!

— Пошто Цесаревича арестовали? — послышались редкие крики.

— Молчи, чучело огородное, молчи!

— Царской грозой нас не напугаешь и посулами не прельстишь!

— Отнял он стыд у казни, а у награды — достоинство, прусские порядки завел, гвардию ни в грош не ставит.

Кто кричал, непонятно, однако ж, судя по обвинениям, выступали офицеры, а не рядовые. Простым солдатам Павел скорее угождал. Даже в наградах. Серебряная медаль «За храбрость» и знак отличия ордена Святой Анны для нижних чинов. С чего бы им жаловаться?

— Измена! — выкрикнул Малютин.

— Уезжай, Петр Федорович! Не доводи до греха! — заорал на него Зубов.

— Кровь мою прольешь? Измайловцев, товарищей своих⁈

— Да хоть и пролью!

— За братьев мстишь?

Валериан задергался на солдатских руках.

— Что с братьями?

Ответить Малютин не успел.

Ситуация начала резко меняться. Не в нашу сторону.

С тяжелым дробным топотом откуда-то сбоку вынырнула темная масса. По звону стремян, стуку копыт стало ясно, что пожаловала конница. Тяжелая! Пламя факелов на фланге семеновцев выхватило из темноты медный блеск кирас, налобников и шишаков, потом — силуэты всадников и огромных коней. Кавалергарды, элита элит, созданная волей Павла I тотчас по вступлении на трон. И они пришли на выручку мятежникам. Сколько — эскадрон или полк целиком — непонятно.

— Проваливай, гатчинский выкормыш! — на Малютина наехали несколько офицеров, наведя на него кавалерийские пистолеты, и он был вынужден ретироваться.

Ругаясь как извозчик, он выкрикивал, отъезжая:

— Ребята…мать-мать… кладите ружья… мать-мать!

Не успели кавалергарды построиться, снова топот.

Из густого безнадежного мрака 3-го Летнего сада вынеслась казачья сотня, а за ней — орудийные упряжки.

Подкрепление!

Наконец-то прибыла легко-конная рота, и ее командир, отдав приказ «Кругом!», лихо выкатил орудия позади конногвардейцев.

Казаки промчались быстрым малиновым росчерком в сторону Летнего сада и скрылись в ночи. Лишь легкое металлическое позвякивание указывало, где они встали.

— Лихо! — прокомментировал Тормасов, оценив, как кавалерист, безупречность маневра. — Тайком во фланг или тыл зайдут — никто и не заметит. Семеновцам впору линию растягивать.

Мятежники остались недвижимы.

— Пора, Николай Осипович, — окликнул я Котлубицого.

Он понятливо кивнул.

Гвардейские пушкари, не дожидаясь от меня распоряжений, отцепили орудия от передков, привели пушки в боевое положение, расставив их четко, как по линеечке, на нужной дистанции. Заряды уже были в стволах — одно из нововведений Павла, гонявшего конно-артиллеристов в хвост и гриву.

Мрачный как буря Капцевич и широко улыбающийся Ростопчин подъехали доложиться.

— Ваше Величество, я посчитал правильным прикрыть казаками артиллеристов… — приступил к объяснениям граф.

Мне было не до них.

— Позже! — оборвал его, напряженно вглядываясь в приближающийся пикет конногвардейцев.

Они с прискакали со стороны Кирочной.

— Преображенцы! 3-й и 4-й батальоны!

Малютин, обычно добродушный и веселый, дернулся:

— Надо пользоваться моментом, пока у нас численное преимущество! Государь! Разрешите дать команду 'Шаржируй!

Я в отчаянии сжал ледяной эфес шпаги. «Шаржируй» — значит, заряжай. Что дальше? «Пли!»?

Или блефовать? Проверить, у кого крепче нервы?

— Тормасов! Раздвинь своих людей. Пусть семеновцы и кавалергарды увидят пушки.

Отрывистая команда.

Движение конных масс.

Со стороны семеновцев послышался легкий гул голосов.

— Нужно надавить! — возбудился Малютин. — Еще раз прошу разрешения отдать команду «Заряжай!»

— Пробуй… — сдался я.

— Скуси патрон! Патрон в дуло! Вынь шомпол! Прибей! — звучали отрывистые команды. — Первый плутонг! На колено!

На позиции легко-конной роты словно опустилась стая красных светлячков. Это канониры извлекли заранее зажженные запальные шнуры из специальных ночников и обмотали их вокруг пальников, закрепив тлеющий конец в щипцах.

Еще минута-другая и, разрывая ночь, полыхнут зарницами орудийные выстрелы. Унесется в сторону Невы картечь в поисках жертв. И покроется телами Царицын луг, не дождавшись ни переименования в Марсово поле, ни памятника Суворову…

Картина расстрела полков на Сенатской площади — с тонким пением картечи, сухим треском ружейных залпов, воплями гибнущих людей и пронзительным плачем лошадей — стояла перед глазами как наяву. Это жуткое воспоминание мне подарила в свое время память Николая I.

И площадь была другой, и противоборствующие силы другие, и ночь на дворе, а не день, склонившийся в сумерки. И все равно воображение воткнуло в сердце иглу — не вырвать.

Пустой желудок скрутил спазм. Рот заполнила горечь.

Я часто задышал, с силой втягивая носом обжигающий холодом воздух.

— Вам дурно, государь? — тихо спросил Ростопчин, наклонившись в седле, чтобы его слова не расслышали другие.

Секундная слабость тут же прошла.

Не ответив графу, я закрутил головой, выискивая глазами Кутлубицкого.

Напряженные лица офицеров. Всхрапывающие кони, нетерпеливо переступающие ногами. Горнист-конногвардеец, крепко прижавший серебряную трубу к груди. Спокойный, даже безразличный унтер-офицер в черненой кирасе, не отнимавший руки от приклада карабина, притороченного в чехле к седлу.