Ковалёв побежал к нему.

Он был в десяти шагах, когда из окна второго этажа, с противоположной стороны двора, ударил фаустпатрон.

Он видел это. Видел, как из окна высунулась труба. Видел вспышку. Видел, как огненная струя прошла через двор — наискосок, над фонтаном, над каменной рыбой. И ударила в орудие. Во второе. У которого стоял Тюрин.

Взрыв.

Ковалёва сбило с ног.

Он лежал на булыжнике. Ничего не слышал. Потом слух вернулся — медленно, сквозь звон. Выстрелы. Крики. Потом — автоматная очередь, длинная, в то окно, откуда стреляли. Потом — граната. Потом окно замолчало.

Он встал.

Орудие стояло с развороченной станиной. Вокруг — люди. Лежали. Некоторые шевелились.

Тюрин лежал у станины. На спине. Лицом к небу.

Ковалёв упал рядом с ним на колени.

Тюрин был жив. Глаза открыты. Смотрели вверх, на небо — чёрное, красное от пожаров. На гимнастёрке, на груди, расплывалось тёмное пятно. Большое. И второе — ниже, на животе.

— Тюрин, — сказал Ковалёв.

Тюрин перевёл глаза на него. Узнал.

— Товарищ гвардии подполковник, — сказал он. Шёпотом. — Вы зачем здесь?

— Молчи.

— Командир полка… смотрит на карту…

— Молчи, я сказал.

Тюрин попытался улыбнуться. Не получилось.

— Удержали? — спросил он.

Ковалёв посмотрел на арку. Там больше никто не выскакивал. Из окон не стреляли. Двор горел, но немцев в нём не было. Только мёртвые.

— Удержали, — сказал он.

— Ну вот, — сказал Тюрин.

Он помолчал. Дышал он коротко, с хрипом, и с каждым вдохом на губах выступала розовая пена.

— А вы — беречь, — сказал он.

Это не было упрёком. Ковалёв слышал: не было. Это было что-то другое. Что-то почти весёлое. Как тогда, на льду.

— Мангасарову! — крикнул Ковалёв, не оборачиваясь. — Мангасарову сюда!

— Не надо, — прошептал Тюрин. — Не надо Мангасарову.

— Молчи.

Тюрин смотрел на него. Долго. Потом сказал — ещё тише, так, что Ковалёв едва расслышал:

— Сестре… напишите. Сами. Не писарь. Вы.

— Напишу.

— Скажите… пусть поступает. В техникум.

— Скажу.

Тюрин кивнул. Еле заметно.

Потом его глаза снова ушли вверх. К небу. К красному зареву над Берлином.

— На мосту, — сказал он.

И больше ничего не сказал.

Мангасарова прибежала через минуту. Упала на колени рядом. Разорвала гимнастёрку. Посмотрела. Приложила пальцы к шее. Подержала.

Потом убрала руку.

Посмотрела на Ковалёва.

Ничего не сказала.

Ковалёв сидел на булыжнике двора, рядом с Тюриным, и смотрел на его лицо.

Лицо было спокойное. Глаза открытые, смотрели вверх. Мангасарова закрыла их — двумя пальцами, быстро, привычно. Потом встала и пошла к другим. К раненым. Их было много.

Ковалёв сидел.

Вокруг бегали люди. Тушили сарай. Оттаскивали раненых. Кто-то кричал. Кто-то ругался. Где-то в городе грохотала артиллерия. Всё это было очень далеко.

Он сидел и думал.

Он поставил Тюрина сюда. В этот двор. В резерв. Сам. Своей рукой. Утром. Последний раз. Потому что всего один день.

Этот двор был самым безопасным местом полка. Глубоко, в тылу, за командным пунктом. Здесь ничего не должно было случиться.

А немцы пошли через дворы.

Если бы Тюрин стоял как все — на перекрёстке, на набережной, у баррикады в аллее — немцы прошли бы мимо него. Прорвались бы через Рябинина, как прорвались, и пошли бы сюда. К командному пункту. К кухне. К Мангасаровой с её ранеными. И никого бы здесь не было.

А Тюрин стоял здесь. Потому что Ковалёв его сюда поставил. Беречь.

И Тюрин удержал.

И погиб.

За восемь дней до конца.

Меньше. За семь с половиной. Было уже за полночь. Уже второе мая.

Он не мог не считать.

Утром пришла тишина.

Не сразу. Сначала стихла артиллерия. Потом — пулемёты. Потом — автоматы. Потом, около семи утра, откуда-то с севера, от центра, донеслось «ура». Потом ещё. Потом по всему городу — со всех сторон, отовсюду.

Кто-то прибежал во двор. Кричал:

— Капитуляция! Немцы сдаются! Весь гарнизон! Приказ по радио!

Люди вставали. Обнимались. Кричали «ура». Стреляли в воздух. Плакали.

Ковалёв сидел во дворе, у фонтана, рядом с телом Тюрина, накрытым плащ-палаткой. Он не вставал.

Бурмистров пришёл через час.

Встал рядом. Посмотрел на плащ-палатку. Долго. Потом сел на край фонтана. Рядом с Ковалёвым. Там же, где вчера утром сидел Тюрин.

Молчали.

— Я поставил его сюда, — сказал Ковалёв.

— Знаю.

— Ты просил — как всех.

— Просил.

— Я сказал — завтра.

— Сказали.

Ковалёв смотрел на плащ-палатку.

— Если бы как всех, — сказал он, — немцы прошли бы. Сюда. К вам. К Мангасаровой.

— Знаю, — сказал Бурмистров.

Он помолчал.

— Он сделал своё дело, — сказал начштаба. — Как всегда. Лучше всех. — Он помолчал ещё. — Я ж говорил. Он доживёт, если будет делать своё дело.

— Он не дожил.

— Не дожил, — согласился Бурмистров.

Он достал папиросы. Протянул. Ковалёв взял. Прикурили.

— Вы не виноваты, — сказал Бурмистров.

Ковалёв ничего не ответил.

— Вы не виноваты, — повторил Бурмистров. — Вы его берегли. Он удержал. Если бы не берегли — был бы в другом месте. И, может, был бы жив. А мы бы — нет. Кто знает. Никто не знает.

Он помолчал.

— Даже вы, — сказал он тихо.

Ковалёв посмотрел на него.

Бурмистров смотрел на плащ-палатку.

— Даже вы не знали, — сказал он. — Правда?

— Правда, — сказал Ковалёв. — Про него — не знал.

— Вот, — сказал Бурмистров. — Значит, не виноваты.

Он докурил. Встал. Одёрнул гимнастёрку.

— Похоронить надо, — сказал он. — Здесь. Во дворе. Или на кладбище. Тут кладбище рядом. Немецкое. Можно у ограды.

— Во дворе, — сказал Ковалёв. — У фонтана.

— Есть, — сказал Бурмистров.

И ушёл.

Хоронили в полдень.

Во дворе, у фонтана, в мостовой, откуда выворотили булыжник. Тюрина и ещё шестерых из его батареи, которые погибли ночью в этом дворе. Рядом. Плечом к плечу. Завёрнутых в плащ-палатки.

Ерёменко сказал несколько слов. Потом не смог говорить дальше. Замолчал. Постоял. Отошёл.

Гапонов принёс доску. Не от снарядного ящика — настоящую, строганую, из какой-то немецкой двери, отпиленную ровно, гладкую. И краску. Белую. И кисть.

— Вы напишите, товарищ гвардии подполковник, — сказал он. — Вы пишете ровнее.

Как тогда, под Бобруйском, Тюрин. Когда хоронили Звонарёва.

Ковалёв взял кисть.

Он писал медленно. Каждую фамилию. Имя. Год рождения. Круглым, старательным почерком с наклоном влево. Краска ложилась ровно. Не расплывалась, как химический карандаш на сырой сосне.

Последним он написал:

«Гвардии капитан Тюрин».

И дальше — имя, отчество. Год рождения. Он спросил их у Бурмистрова. Он не знал их. Полтора года командовал и не знал.

И дату.

«1 мая 1945 года».

Он посмотрел на доску. На дату.

Первое мая. Берлин капитулировал второго. Война кончится девятого.

Он поставил кисть в банку с краской. Встал.

Доску прибили к фонтану. К каменной рыбе.

Потом полк ушёл. На окраину, в пригород, где ему приказали стоять и ждать. Двор с фонтаном остался позади.

Не дожил.

Тишина в Берлине была хуже грохота.

Ковалёв не ожидал этого. Он думал, что после капитуляции будет легче. Что кончится стрельба, кончится дым, кончатся фаустники на чердаках, и можно будет выдохнуть. Стрельба кончилась. Фаустники кончились. Дым — нет. Город горел ещё несколько дней, сам по себе, без войны, — дома, в которые попали снаряды, догорали медленно, этаж за этажом, и никто их не тушил.

А тишина была такая, что звенело в ушах.

Полк стоял на окраине, в пригороде, в квартале маленьких домов с садами, куда его отвели третьего мая. Орудия — в садах, под яблонями, которые цвели. Люди — в домах, где жили немцы и откуда немцы ушли в подвалы соседних домов или просто сидели на кухнях, тихо, не выходя. Кухни Гапонова — во дворе, под навесом. Санитарный пункт — в бывшей школе.