Я же выбрал мильфей, вариацию которого скоро назовут «Наполеоном». Не без задней мысли. Разве съесть Наполеона в виде пирожного в его присутствии — это не забавно?

Что же я упустил?

Подозрительно, что он как-то незаметно отпустил тему с будущим браком?

Или его поза? Скрещенные на груди руки означают желание отгородиться от собеседника. В этом дело?

Подспудная тревога не отпускала.

— Талейран спрашивал меня, почему вас интересует генерал Моро, — тихо доложил мне Ростопчин, когда мы смотрели салют в парке. — А еще он упоминал это имя, когда беседовал с Мишель. Я попробую ночью узнать у нее ночью, что хотел маркиз.

В моей голове раздался звонок.

— Не смей. Пусть спокойно едет в Париж. Генерал де Толли навел о ней справки. Там, где она появляется, возникают заговоры против правительства. И в последний момент они проваливаются, а твоя мадам выходит сухой из воды. Она — провокатор. Извести об этом де Витта. Возможно, это его шанс пробиться в высшую лигу. Как у него дела?

Ростопчин был в курсе шпионских дел. Через его коллегию шло множество информационных потоков, она же давала крышу военным агентам и прикрывала в сложных случаях таких шпионов, как де Витт и Жеребцова.

Ольга недолго продержалась в позе гордого одиночества. Уитворт, как я и обещал, указал ей на дверь. В русском посольстве ее ждал иной прием, звенящий фунтами. Так что волей-неволей ей пришлось смириться со смертью двух братьев и ссылкой Платона. Есть надежда, что из нее выйдет знатная агентесса.

— Де Витт попал в полк гвардейских конных егерей, любимцев Бони. Капитан роты. Это большая удача, — отчитался Ростопчин.

— Если де Витт раскроет заговор де Бонней, император его заметит, — объяснил я свою задумку. — Заговор — подстава, ловушка на Моро, но это не имеет значения. Кто первый звонит в колокол, тот молодец!

— Возможно, мы увидим его завтра, на параде. Конные егеря прибыли в Людвигсбургский замок вместе с императором.

В сотый раз я задавался одним и тем же вопросом. И не находил ответа.

Почему Павла проклинали за вахтпарады и отзвуки этого проклятия доносились сквозь два столетия? А Наполеона, обожавшего пышные парады под звуки фанфар, смотры и шествия, превозносили?

Только лишь потому, что русский император жестко и бескомпромиссно тренировал своих людей, а француз устраивал показуху на потеху публики?

В марше Консульских гвардейцев не было никакого смысла, кроме желания покрасоваться. Показать всем — вот какие мы молодцы!

Гремели барабаны. Солдаты шагали в ногу, штыки сверкали на солнце.

На мой взгляд, гвардейцам не хватало выучки, филигранной четкости маршировки. Но это не имело значения.

На их лицах горела гордость, они ощущали себя символом мощи и военной славы Франции. Они смотрели на своего вождя — преданно, с восторгом, с обожанием. «Мы — твои!» — читалось в их взглядах. «Умрем за тебя!» — слышалось в каждом слитном шлепке их сапог по плотно утрамбованному песку на площади Людвигсбургского замка.

Это было — поучительно!

Высочайший воинский дух — вот, что я видел. В нем заключалась главная сила армии Наполеона. Неистовый патриотизм, «французская ярость», поставленные на службу амбициям корсиканца. Этих людей нельзя победить — только уничтожить!

Пришел черед кавалерии, конным егерям.

Мы стояли с первым консулом плечо к плечу на ступеньках дворца и смотрели за перестроениями из колонн в линии и обратно. Эскадроны четко и слаженно выполняли сложные комбинации. Взводы компоновались в различном порядке — с заездом под углом 45 градусов и даже назад контрмаршем.

— Garde a vous (смирно)!

— En avant en bataille (вперед в линию)!

— Marche (марш)!

Подразделение встало в боевой порядок.

Впереди второй роты я увидел де Витта.

Смуглое лицо под медвежьей шапкой с красным султаном сосредоточено и напряжено. Губы крепко сжаты. Греческие пылающие глаза смотрели прямо на меня.

Я подмигнул ему.

Он не отреагировал.

— Garde a vous pour charger (смирно к атаке)! Sabre a la main (сабли наголо)! — выкрикнул Иван звонким голосом, дублируя команду командира эскадрона.

Клинки с отчетливым шорохом покинули ножны. Конно-егеря продели кисти в темляки и взяли сабли подвысь.

— Au trot (рысью)… Marche!

Эскадрон сорвался в крупную рысь, выписывая четкую дугу.

Мимо нас пронеслись холеные лошади, накрытые зеленым с красной выпушкой вальтрапами, карабины и штуцеры с задранными под углом вверх прикладами, сверкающие бликами клинки, зеленые мундиры, белые жилеты, красные аксельбанты, черные меховые шапки с качающимися султанами.

Я отметил, что карабины крепились иначе, чем у нас — не притороченными к седлу, а на плечевой перевязи-панталере. Изготовить их к бою можно было быстрее. Зато они были гладкоствольными, в то время как наших вооружали винтовальными. Штуцеров у французских кавалеристов было немного.

— Почему эскадрон не перешел в галоп в конце атаки? — не удержался я от вопроса.

Стоявший за мной Мюрат хмыкнул и ответил с интонацией превосходства:

— Обычная ошибка старой школы! Бросить строй в галоп — ход неосторожный, ведущий к беспорядку. Только компактная сомкнутая линия! Как-то раз Лассаль, один из моих лучших полковников, при виде австрийских гусар, атакующий галопом, воскликнул: «Вот погибшие люди!» И он оказался чертовски прав! Выучка, дисциплина, порядок — вот залог успеха!

— И ваша беспримерная храбрость! — оказал я любезность Мюрату.

Следом за гвардейскими конно-егерями показался мамлюкский эскадрон, созданный год назад. Вооруженные скимитарами, в белых тюрбанах, на арабских скакунах под турецким высоким седлом, эти «белые рабы» Наполеона просто прогарцевали мимо нас, внеся в парад элемент восточной экзотики.

Один из них, армянин Рустам Раза, стоял за плечом первого консула, плотно сжимая эфес кривой сабли. Он был его денщиком, тенью, готовый в любую секунду закрыть хозяина грудью.

Пока мамлюки тешили эго Наполеона своим экзотически-воинственным видом, я размышлял над словами Мюрата. Над своей недооценкой этого фанфарона.

Да, он видел в Венере Милосской лишь аппетитную бабенку или, как сказали бы в будущем, не различал Пномпень и пень пнем. Да, он был выскочкой, не мог похвалиться древностью рода. Как и все генералы Наполеона — дети трактирщиков, бондарей или мелких лавочников, заработавшие свои эполеты на полях сражений.

Но он и его боевые товарищи были выдающимися профессионалами, и этим все сказано.

Очень трудный противник! Как же мне хотелось избежать с ним схватки! Ее исход далеко не очевиден, несмотря на все мои усилия по подготовке к ней русской армии.

Увы и ах, финал не определен, но столкновение неизбежно. Я могу бесконечно заигрывать с Наполеоном, обещать ему звезды с неба, но бессилен избавить его от помешательства. От грез о лаврах Александра Македонского. Рано или поздно он, как тот горец, воскликнет:

— Останется только один!

И добавит:

— Этот один — это я. Только я!

Наполеон тронул меня за рукав мундира, привлекая внимание:

— Теперь ваш черед, мой друг!

Настало время парада русских.

Со мной прибыла только конница, да и то в небольшом числе. Два эскадрона конногвардейцев и сводная лейб-казачья сотня из уральцев и донцов под началом генерал-майора Платова.

— Начинай, Александр Петрович, — окликнул я Тормасова.

Он теперь командовал гвардейской конной дивизией, а конногвардейским полком — оправившийся от ранения генерал-майор Саблуков.

Тяжелая кавалерия!

Огромные кони орловской породы. Черненые стальные кирасы, шлемы с высоким гребнем, палаши. Все немалой тяжести, и никакого злата-серебра. Даже нарядные малиновые супервесты с мальтийским крестом были спрятаны в походных вьюках.