— Я Корпуса не закончил, — рассказал Патаниоти, когда я поинтересовался, каким ветром его занесло в Россию. — Перешел учиться в Морской кадетский корпус, откуда выпустился гардемарином. С тех пор так и служу на Черном море. Немалое число моих соотечественников подалось и в пехоту. В основном, одесситы.

— А я прибыл в Крым вместе с Ламбросом Кацонисом, — поделился подробностями своей биографии контр-адимрал Сальти. — С «арнаутами», как нас прозвали крымские татары. Но должен заметить, что мы, морейцы, никакого отношения к этим прохвостам не имеем. Прозвище это обидное, и к нашим благородным персонам неприменимое.

— И вы, и они есть суть пираты, — дружески подначил Патаниоти старого приятеля.

— Да ты!.. — задохнулся от возмущения Сальти.

— За здоровье доблестных греков, нашедших в России новую родину! — гася в зародыше спор, произнес я тост.

Зазвенели бокалы, в честь греков грянуло очередное ура.

— Не пора ли нам на верфи? — спросил я у Патаниоти. — Грейг, наверное, заждался.

Контр-адмирал озабоченно вытащил из кармана серебряную луковку-часы, по-стариковски крякнул и заторопился.

— На 12−00 назначен спуск. Пора!

До эллинга, где на стапелях покоился уже освобожденный от строительных лесов «Жаворонок», дошли пешком.

День выдался теплым и ясным. Веял легкий ветерок. Солнце припекало, и я дважды снимал-надевал фуражку.

На подходе к Адмиралтейству ко мне бросился какой-то матрос. Не успел испугаться, как понял, что он из разжалованных офицеров.

Он что-то вопил о несправедливом приговоре. Патаниоти и Сальти шипели на него как рассерженные гуси, а он все не унимался.

Тягостную сцену прервал полковник Соломка, грудью оттолкнувший бузотера.

— Может, и вправду невиновен? — растерянно спросил я у контр-адмиралов.

— Да какой там! — отмахнулся Сальти. — Сослали, как принято, с Балтики за пьянство. Он и здесь продолжил. Чуть не крест у евреев-ростовщиков заложил. Позорище! И за что нам это наказание, что Черноморский флот держат за второй сорт?

— Такую точку зрения не разделяю, — не очень уверенно парировал я, ибо файлы памяти Александра однозначно подтверждали: да, служба на флоте не в особом почете, за исключением Гвардейского экипажа, а на Черном море — тем паче.

Настроение испортилось.

Не из-за буйного просителя, а из-за того, что разжалование офицеров в солдаты в 1820-х и позже достигло каких-то небывалых величин. Что это — отражение нарастающего кризиса вооруженных сил России? Первый звонок будущей Крымской беды?

Грейг встретил нас на верфи. Он был собран, но бегающие глаза и сурово сжатые губы выдавали волнение. Будто собрался спускать на воду не скромное маломерное судно, а огромный линейный корабль, когда всегда присутствует риск спускового перелома — искривления корпуса, чреватого необратимыми последствиями. Похоже, он к каждому построенному на Черноморских верфях кораблю, вне зависимости от размеров, относился как к собственному ребенку.

Тип «катер» ввел меня в заблуждение. Катера я представлял себе иначе — чем-то вроде игрушки выходного дня. Но одномачтовый «Жаворонок» с убранным на время спуска бушпритом и расклиненный задержниками оказался вполне себе военным кораблем, несущим на борту 12 орудий. Об этом недвусмысленно свидетельствовали небольшие порты по бортам, ближе к носу и корме, а сами пушки должны установить позже.

Длиной он был метров пятнадцать, шириной в шесть. В нем не было массивности линкоров и фрегатов, как, например, у строящегося рядом «Рафаила». Только изящество обводов и функциональность, необходимые для крейсерских плаваний, доставки депеш, участия в десантных операциях и блокады вражеских крепостей. Именно такие задачи ему будут поставлены, как объяснил Алексей Самуилович.

— Смотрю, днище медным листом обшили. Не дороговато ли будет для маленького корабля? — спросил я у Грейга, пытаясь совладать с упадком настроения.

— Никак нет, Ваше Величество! Со времени заведения Севастопольского порта морской червь размножился до того, что ныне все корабли, портовые гребные суда и барказы сочтено обшивать медью.

— А корпус? Дубовый?

— Да, из крымского дуба. Подольский большеразмерный корабельный лес приказал употреблять на постройку только фрегатов и линейных кораблей.

— Подольский — это из Подолья?

— Именно так, Ваше Величество. Раньше брали польский, но я его забраковал. Подольский самый лучший, и сплавлять его ближе.

Я оглянулся на огромный 110-пушечный «Император Франц» и мысленно присвистнул. Сколько же денег стоит такая махина? Сколько человекочасов на нее ушло, какое немыслимое количество деталей — из дерева, железа, меди, чугуна, пеньки, парусины.

Только хотел задать вопрос о цене подобного проекта, как Грейг сказал:

— Разрешите начинать, Ваше Величество?

— Действуй, Алексей Самуилович. И не обращай на меня внимания — я зритель.

Вице-адмирал недоверчиво на меня посмотрел, правда спорить не решился.

По его команде начался торжественный молебен.

После того, как катер освятили, мастеровые выбили задержники. Заиграл оркестр, и «Жаворонок» под звуки гимна «Гром победы, раздавайся!» плавно заскользил по специальным дорожкам-кубрикам из дерева и сала. С легким всплеском, создав небольшую волну, кораблик вошел в воду и закачался.

Берег огласили радостные крики мастеровых и «Ура!» от матросских команд. Корабли на рейде молчали.

Оказалось, одного спуска на воду было мало, корабль еще не родился. Это произошло, когда после окропления святой водой на корме подняли Андреевский флаг, гюйс и императорский штандарт. Корабли на рейде сразу же поприветствовали младшего брата салютационной стрельбой.

Грейг, радостно улыбаясь, вручил серебряную чашу мастеру-корабелу в качестве памятного подарка.

Я тут же добавил от себя десять рублей, чувствуя, что хорошее настроение снова возвращается.

Мастер вспыхнул от удовольствия.

— Не желает ли Ваше Величество пройти по рейду и оказать знак внимания черноморцам? — хитро сверкнув глазами, спросил Алексей Самуилович.

— Еще как желаю! Хочу также побывать на борту линейного корабля.

Мой порыв отдавал мальчишеством — не удержался. А кто бы, окажись он на моем месте, не захотел бы подняться и полазить по настоящему линейному кораблю эпохи парусного флота!

Да, я жил на «Двенадцать апостолов», на дальше верхней палубы и адмиральской каюты носа не казал. Зачем? У меня даже гальюн был свой. И кроме того, то был корабль, лишенный жизни — общежитие, штаб, а не боевой линкор с тысячным экипажем. Посмотреть. как он устроился, как организован быт такой прорвы народу на столь ограниченном пространстве, — интересно!

— Моя яхта «Утеха» ждет вас, государь, — Грейг указал на пришвартованное к Графской пристани суденышко. — Ветер нам благоприятствует.

Мы поднялись на борт.

Экипаж яхты оказал мне подобающие знаки внимания и тут же занялся делом. Кораблик отвязали от швартовых кнехт, убрали сходни, подняли парус, и «Утеха», будто пробуждаясь, медленно отошла от причала.

10-пушечная парусно-гребная яхта устремилась вглубь бухты, в самое сердце Черноморского флота, соревнуясь в скорости с чайками. Туда, где, как стройный лес, высились мачты линкора, двух фрегатов и нескольких бригов. Большая часть эскадры еще не вернулась из практического плавания этого года.

Да, яхта, несмотря на свое легкомысленное название, имела орудия и могла использоваться точно также, как катер «Жаворонок» — и на посылках, и в разведке, и даже как конвоир захваченных судов противника. Ее пушки предназначались не только для салютации, но и могли нанести серьезные повреждения турецкому контрабандисту на кочерме. Что, как поведал мне Грейг, уже случалось не раз у берегов Абхазии.

В общем, зубастой оказалась «Утеха».

Солнце стояло высоко, но жара не чувствовалась — ветерок приятно обдувал лицо. Голубая вода с тихим шелестом плескалась у борта.