— Связистов на линию. Обоих.

— Ушли, товарищ майор.

Он посмотрел на часы. Восемь пятнадцать.

Самоходки шли со скоростью пешехода. До батареи Ключарёва им оставалось около полутора километров.

Ковалёв стоял на НП и считал время.

Связисты пойдут по линии от аппарата к аппарату; линия триста пятьдесят метров; если порыв один — минут восемь, если два — пятнадцать. Самоходки за пятнадцать минут пройдут восемьсот метров и встанут на тысяче.

Нет. Они не встанут на тысяче.

Они встанут там, откуда им удобно, а удобно им везде, начиная с двух тысяч.

— Бурмистров. Связного к Ключарёву. Двоих, разными путями.

Побежали Гончаров и молодой из взвода управления, фамилию которого Ковалёв в тот момент не знал и узнал вечером: Смолин.

Смолина убило на полпути, у огородов, осколком в спину.

Гончаров дошёл.

Самоходки встали в восемь тридцать одну, на дистанции, которую Ковалёв тогда определил в тысячу шестьсот, а вечером, промерив по карте по воронкам и по следам, уточнил: тысяча семьсот пятьдесят.

Они встали и начали стрелять.

Ковалёв смотрел на это с четырёхсот метров вбок и видел всё.

Они били по одному орудию за раз. Не по площади, не по батарее — по орудию. Между выстрелами проходило секунд двадцать пять — тридцать: столько нужно, чтобы дослать, навести и уточнить.

Первое орудие третьей батареи они разбили с четвёртого выстрела.

Второе — с третьего.

Батарея Ключарёва молчала.

— Огонь, — сказал Ковалёв вслух, никому. — Ключарёв, огонь.

Она молчала.

Гончаров дошёл до Ключарёва в восемь тридцать девять, когда два орудия уже были разбиты.

Он потом рассказывал это Ковалёву дважды: вечером — сбивчиво, и через два дня — уже ровно, и оба раза одинаково по словам, потому что слова он запомнил намертво.

Он скатился в ровик, нашёл Ключарёва у третьего орудия и доложил:

— Товарищ старший лейтенант! Приказание командира полка: по правилу не работать, огонь открывать немедленно, по гусеницам и приборам, позицию менять!

Ключарёв в это время смотрел в бинокль.

Он опустил бинокль и посмотрел на Гончарова, и Гончаров сказал потом, что лицо у него было спокойное и что он думал.

Он всегда думал перед тем, как ответить.

— Дистанция тысяча семьсот, — сказал Ключарёв. — Я их с тысячи семисот не возьму. Я их и с тысячи не возьму. Я их возьму в борт на пятистах, когда они подойдут.

— Товарищ старший лейтенант, командир полка приказал…

— Я понял. — Ключарёв сказал это негромко и без раздражения. — Передай командиру полка: я открываю огонь на пятистах. Они подойдут.

Гончаров сказал: «Есть», и вылез из ровика, и побежал обратно, и в этот момент разбило третье орудие.

Они не подошли.

Им незачем было подходить.

Четвёртое орудие третьей батареи выстрелило один раз — в девять ноль четыре, уже после того, как погибло третье, и выстрелило потому, что кто-то из расчёта не выдержал. Снаряд ушёл в тысячу семьсот и, вероятно, попал, и, вероятно, отскочил, и этого никто не видел.

Через сорок секунд разбило и его.

Батарея Ключарёва прекратила существование в девять шесть.

Из сорока двух человек уцелело девять, и из девяти шестеро были ранены.

Ключарёва нашли у второго орудия.

Ковалёв пришёл туда в двенадцатом часу, в перерыве, когда стало можно ходить.

Позиция третьей батареи выглядела так, как выглядит место, по которому били восьмидесятивосьмимиллиметровыми с тысячи семисот метров, не торопясь и без промаха: четыре орудия, у двух стволы сорваны с люлек, у одного развалило станину, четвёртое просто лежало на боку с оторванным колесом. Гильз почти не было. Одна стреляная гильза на всю батарею.

Он это заметил сразу, потому что всегда считал гильзы.

Одна.

Ключарёв лежал в ровике у второго орудия, и рядом с ним лежал его планшет, раскрытый.

В планшете, под целлулоидом, была карта, а поверх карты, придавленная осколком стекла, лежала серая книжка в бумажной обложке.

Раскрытая.

Ковалёв стоял и не наклонялся довольно долго.

Потом наклонился и взял её.

Книжка была раскрыта на четырнадцатой странице, и на четырнадцатой странице был пункт четвёртый, и пункт четвёртый начинался словами, которые Ковалёв написал огрызком химического карандаша в августе сорок первого года в сарае под Ельней, ночью, при керосиновой лампе, после того, как в тот день потерял два орудия из трёх из-за того, что они открыли огонь с восьмисот метров и были немедленно подавлены.

«Огня по танкам не открывать до дистанции уверенного поражения. Для 76-мм пушки — 400—500 м. Преждевременное открытие огня демаскирует позицию и не наносит поражения».

А между тринадцатой и четырнадцатой страницами, заложенный там как закладка, лежал сложенный вчетверо листок в клеточку.

Сложенный.

Он не был развёрнут.

Ковалёв развернул его и прочёл свой собственный почерк, круглый, с наклоном влево:

«1. Правило подпускания на 500 м для тяжёлых недействительно. 2. Если тяжёлый остановился и ведёт огонь с места — огня не задерживать, бить по приборам и гусенице, менять позицию. 3. Ждать молча, пока расстреливают с километра, — запрещаю».

Три пункта. Карандашом. Ни подписи, ни номера, ни даты, ни печати.

И двенадцать печатных страниц с номером типографии внизу, с грифом и с тиражом, разосланные по трём фронтам.

Ключарёв заложил вторым первое.

Ковалёв сел на станину разбитого орудия.

Он просидел там, по докладу Ерёменко, который его окликал и не дозвался, минуты четыре.

Он не думал в эти четыре минуты ни о Ключарёве, ни о сорока двух человеках, ни о своей вине.

Он считал.

Он помнил цифру тиража. Он видел её в марте, в правом нижнем углу последней полосы, рядом с номером заказа: восемь тысяч.

Восемь тысяч экземпляров. Одна книжка на батарею — это восемь тысяч батарей. Даже если половина осела в штабах, складах и учебных частях, остаётся четыре тысячи.

Четыре тысячи батарей, и в каждой — командир, который прочёл пункт четвёртый и поверил ему, потому что пункт четвёртый правильный.

Он был правильный в сорок первом. Он был правильный в сорок втором. Он был правильный вчера — вчера по нему сожгли одиннадцать машин, до которых можно было дойти ногами.

В нём было только одно, чего Ковалёв не написал, потому что не знал, что это надо писать.

Он не написал, что правило исходит из того, что противнику нужно подойти.

В сорок первом году противнику было нужно. Его короткая пушка не доставала иначе, и он шёл, и подставлял борт, и его жгли в упор. Всё, что Ковалёв придумал за два года — уступ, фланг, кинжальный, молчание до последнего, — всё стояло на этом невысказанном основании, и основание было настолько очевидным, что он его ни разу не сформулировал.

А в сорок третьем противнику стало не нужно.

И правило осталось прежним, слово в слово, и по-прежнему было верным в каждой букве, и убило батарею.

Он встал.

— Ерёменко.

— Я, товарищ майор.

— Уносите. Ключарёва отдельно, не в общую. Документы мне.

Он положил книжку в свой планшет.

Пятьдесят седьмые заговорили в одиннадцать двадцать.

К этому времени самоходки двинулись дальше — не потому, что им кто-то помешал, а потому, что пришло время двигаться, — и пошли вдоль насыпи, туда, где вчера ходили средние, и где местность сужалась между насыпью и огородами до четырёхсот метров.

Это была единственная точка на всём участке, где у них не было выбора.

Шестаков стоял там с ночи на седьмое.

Ковалёв ставил эту батарею сам, полтора часа, в темноте, и поставил её так, чтобы стрелять не вперёд, а поперёк, вдоль насыпи, с тридцати метров от полотна, из кустов, с сектором в семьдесят градусов и с дальностью до четырёхсот.

Не потому, что предвидел самоходки.

Потому, что насыпь была единственной линией, в которой нельзя было ошибиться, и потому, что всякий, кто пойдёт вдоль неё, пройдёт через эти четыреста метров боком.