— Кто там такой нерешительный? — взвился я.

Мне не ответили. Глаза всех были прикованы к страшной картине. Стройные, сомкнутые с минимальным интервалом колонны в шинелях бежевого, серого, коричневого или тускло-синего цвета, а то и просто в мундирах цвета индиго миновали свои осиротевшие пушки, продавили нашу первую линию и устремились ко второй.

Пришли в движение и французские фланги. Не очень крупными силами они попытались потеснить Багратиона и Малютина. Без особого успеха. Как отвлекающий маневр.

Это построение перевернутой буквой «Т» оказалось крайне неожиданным. И все произошло слишком быстро. Дохтуров не успел провести контратаки, как противник уже подходил к редутам, а рассеянные батальоны отступали вправо и влево. Неорганизованно. Просто бежали.

Теперь пришел черед наших орудий мозжить французов.

Они атаковали наш центр не просто колоннами — огромной массой. Это гигантская атакующая формация из десятков тысяч пехотинцев перла вперед как каток, не обращая внимания на ужасающие потери. На продольный и поперечный огонь артиллерии.

Заполошно развернутые пушки на наших флангах косили их ряды. Картечь, со звоном ударяясь в ружейный металл, разрывала живую плоть. Тучи ядер и гранат летали с гулом, прыгали и рыли в сомкнутых батальонах целые просеки.

Егеря задавали жару, выбивая офицеров.

Число потерь у врага не поддавалось оценке. Французы маршировали через горы трупов. Ложились на землю рядами, как синий атлас на прилавке торговца тканями.

Но они шли. Не дрогнув. Под орлами. Послушные воле своих генералов. «Не укрощаясь ни в отваге, ни в наглости», — вырвалось у восхищенного адъютанта Беннигсена.

И постепенно замысел Наполеона открывался в его пугающей простоте. Он задумал разорвать нашу армию на две части. И у него получалось.

Ординарцы с белыми лицами разбегались с холма, торопясь передать приказания Кутузова.

Зашевелились войска резерва Дохтурова. Батальоны спешили на помощь второй линии, но было видно, что не успевали.

Смолкли и были потеряны пушки центрального редута. Его захлестнула волна тускло-синих шинелей. Не помогли ни рвы, ни зыбкая трясина гласиса.

В первых рядах гренадеры маршала Нея — это был он, его разглядели, как отдает команды, не кланяясь пулям, держась в центре колонны.

А они, эти лягушатники в медвежьих шкурах, потеснее прижимаясь друг к другу, заплатили большой кровью за каждый шаг, но не отступили, не запнулись, не расстроили рядов. Вырвались из дыма и огня, как черти из преисподней. Разверстые рты, красные рожи, огромные черные шапки — только без рогов.

— Гусары, вперед!

Александрийский гусарский полк бросился в безнадежную атаку, чтобы выправить положение.

Куда там! Комарик против толстой гусеницы со стальной щетиной!

Штыки в крови, громовое «Vive l’empereur! Vive notre Ney!», взбесившиеся кони, звон, мат, истошные крики, лошадиные кишки в месиве из грязи и снега, взлетающие сабли, свалка, выстрелы, упавший орел, разрубленные кивера, клубы белого дыма, вспышки, штыки, штыки, штыки…

Гусары откатились.

Их беспорядочное отступление увлекло за собой пехоту. Кони без всадников и испуганные люди перемешались и, не слушая офицеров, устремились назад за гусарами в чужой и своей крови. Во второй линии образовалась дыра.

Французы ускорились. Все глубже вклинивались в наши порядки.

Взрыв! Другой! На воздух взлетели зарядные ящики, обезображенные тела.

Брошенные пушки, разбитые передки, потерянное знамя, беглецы с вытаращенными глазами.

— Спасайся, кто может!

— Стоять! Назад!

Бах! Трах!

Две шеренги фузилеров в сине-белом разрядили ружья.

Чудом остановленный полк с полковником впереди снова опрокинут.

Полковник упал, не выпустив шпаги из руки. Его счастье — смерть избавила от горя смотреть, как бегут твои солдаты, поддавшись инстинкту самосохранения.

— Какой полк⁈ — я был в ярости.

— Не видно за дымом. Узнать? — дернулся ординарец.

«Сине-белые» уже в нескольких сотнях шагов от пригорода Остероде. В замке пороховой запас армии, улицы и площади городка завалены ранеными.

С баррикад, закрывающих проходы в город, уже стреляли.

Раненые… Безостановочный поток. Каждый дом превратился в операционную. Сотрудники Виллие работали, не покладая рук. Да и сам шотландец давно встал к операционному столу.

Я узнал об этом позже. А в тот страшный момент, видя, как неожиданная тактика французов приносит им победу, не в силах бездействовать, сорвался с места и помчался вниз с холма. Адъютанты поскакали следом. Де Витт держался стремя в стремя.

— Какой полк? — окликнул я первый встречный батальон.

— Гренадеры генерала Мазовского!

— Братцы! Надо выручать! Что хотите делайте, но француза в город не пущать! Справитесь — свое имя дам! Станете павловцами!

— Урра!

— Царь-батюшка, дозволь в парадной шапке в бой!

— Хоть в цилиндрах!

— Урааа!

Шорох. На свет из вещевых мешков извлечены высокие митры с ярко начищенными медными налобниками. Батальон, а вслед за ним и другие, быстро строившиеся за товарищами в шеренги, засиял гренадерками.

Я вспомнил этих упрямцев. Они засыпали меня прошениями оставить им полюбившиеся архаичные шапки. В итоге, плюнул и разрешил. Но только на параде. А они их в поход прихватили, на поле боя.

— Не время шаржировать! Ружья на руку! — генерал-майор Мазовский спрыгнул с коня и, увлекая за собой гренадеров, бросился по заснеженному полю в сторону города.

Батальоны шли в штыки.

Я хотел крикнуть генералу, чтобы не лез вперед строя. Но слова замерли на языке.

Гренадеров встретил град пуль.

Бам! Бам! — звенела медь.

Со звоном слетали митры с солдатских голов. Они их не подбирали. Так и шли, ускоряясь, с непокрытыми головами. И несли на руках Мазовского — ему первому досталось, пули перебили обе ноги, но своих людей он не бросил.

— Друзья! — кричал он, не показывая, как ему больно. — Неприятель усиливается, умрем или победим!

Авангарду французов трижды не повезло. Сперва они наткнулись на длинный неширокий ров — отхожее место разбитой ими дивизии. Свернули обойти, потеряв темп.

И тут же новая оказия!

За этим парящим на морозе нужником-барьером вылетели три конно-артиллерийские батареи, лихо развернулись и открыли огонь. Убийственный. Практически в упор.

Кто командир, кто этот сорви-голова⁈

Уже после боя я узнал, что отчаянной вылазкой командовал полковник Ермолов. Он прибыл из Венгрии вместе с трансильванскими гусарами. Эти потомки печенегов сыграли позже важную роль.

Ну и третья беда французов — конечно, атака гренадеров Мазовского.

Они не просто остановили лягушатников. Они их опрокинули. Двух орлов захватили, но сколько еще осталось?

Мазовский, Ермолов и десятки других храбрецов-офицеров справились с растерянностью, начали соображать, действовать решительно и грамотно. И картина боя изменилась. Все новые батальоны бросались в самую сечу.

Французы откатились обратно к нашему потерянному редуту, и там все смешалось в одну ревущую, режущуюся насмерть многотысячную толпу. Практически без выстрелов. Штык на штык, грудь на грудь. Бей прикладом, коли, руби, грызи зубами, души, выдавливай глаза. Ни один удар мимо не пролетит!

В Крыму я видел много сражений. Массовых, кровопролитных. Но таких ожесточенных, таких безумных — никогда!

Велик русский бог! Залетное положение колонны Нея обозначилось ясно. Она встала — ни туда, ни сюда, а с боков по ней продолжали гвоздить наши пушки.

Подалась назад. Еще. Еще!

Маршал сообразил, что дело плохо. Направил задние колонны на наш фланг, прижатый к реке.

Наполеон все видел. И отправил на подмогу конных шассеров. Прямо по льду. В надежде, что проскочат между полыньями.

Конно-егеря, любимцы императора, застоялись, рвались в бой. Сорвались с места. Бесстрашно вступили на лед и легким аллюром, растягиваясь на марше, устремились в обход полыхающего в дыму русского фланга, вынужденного вести бой уже с двух сторон.