Понимал, и то, что со стороны сенаторов возможны серьезные возражения против вносимых министрами проектов, существенные изменения или полный отказ. Если мнения разделятся, у меня было право утвердить точку зрения меньшинства. Опять же злоупотреблять им не желательно. Хотелось обставить все четко.

Пришлось покрутиться. На это ушла вся осень.

По вторникам, рано утром, мне доставлялись мемории Государственного совета. Их требовалось прочесть и одобрить тем же днем, если объем документа не превышал 80 листов. Если больше, то следующим утром.

Подавал их государственный секретарь Егор Абрамович Перетц. Этот чиновник — сама усидчивость. Но вид имел непредставительный — невысокий, худощавый, с тонкими чертами лица, которые портили нелепые бакенбарды, превращавшие его в подобие мартышки. Однако он мне на многое раскрыл глаза, заранее предсказав немалые сложности.

— Может, придать заседанию публичность? — предложил я.

Перетц меня отговорил:

— Уроним авторитет высокого собрания, его образ компетентного, почти античного собрания мудрецов.

Он знал, о чем говорил. В задачу госсекретаря входило «отполировать» мемории Госсовета, придать им иллюзию безупречности. Бледный вид сенаторов, скудость мысли и неумение ее выразить — вот что могло открыться широкой публики. А также явное нежелание поступаться своим монопольным положением. На меры борьбы с крестьянской разрухой Госсовету по большому счету плевать, а вот Земский собор — это явная угроза.

Ну, я тоже не лыком шит. Необходимый кворум, 66 человек в красных сенаторских мундирах с золотым шитьем — не бог весть какая цифра. Подобрать к большинству ключик не так уж сложно. Кому-то достаточно пообещать опубликовать книгу за казенный счет, кому-то — устроить родственника на хлебное место, кому-то срочно понадобились деньги. Обрабатывали сенаторов Лорис и Игнатьев, став на время ситуативными союзниками.

Перетц подсказал еще один ход. Обычно члены Совета видели императора исключительно на торжественных заседаниях. Мое присутствие в зале и понимание, чего лично я хочу, окажет решающее влияние — «придаст жизни», по его определению. Как-никак все приносили присягу «верно и нелицемерно служить, и во всём повиноваться, не щадя живота своего до последней капли крови, и все к высокому Его Императорского Величества самодержавству». Вот пусть и повинуются.

Заседания проходили в Большой Белой столовой Мраморного дворца. В этот раз решили собраться 1-го декабря, практически сразу после торжественного приема в честь георгиевских кавалеров в Зимнем. Цесаревич на нем неплохо поработал, в смысле обработал особо неуступчивых. Результат его усилий налицо — больше половины членов Госсовета прибыли на сессию, хотя для кворума достаточно трети.

Сквозь щелку в двери мог наблюдать сборище наших титанов мысли, топтавшихся вокруг столов, расставленных в два круга — большом и малом.

Шептались о разном. О моей встрече с братом Николаем, на которой я не подал ему руки. Что акции Лориса высоки, а Игнатьева — еще выше, и что оба ловкачи и фокусники. О замене казни народовольцам бессрочной каторгой. Об отставках друзей и падениях врагов. Лишь одно старательно обходили стороной — мое согласие не распространять на сенаторов подачу декларации о доходах.

Пришлось бросить и такую подачку забронзовевшим сенаторам. В противном случае существовал риск, что заседание завершится полным фиаско, несмотря на мощную подготовку.

— Его императорское величество Александр Второй! — громко объявил Перетц.

Вошел. Огляделся.

Красиво. Стены украшали многочисленные барельефы из матовой фарфоровой массы. Но еще прекраснее выглядел наборный паркет работы Ринальди.

Правда, общий вид портили склонившиеся передо мной лысины и плеши, помятые старческие лица и редкие злые взгляды. Особо ненавидящий — от Победоносцева. Сенатор назначался пожизненно, но была лазейка отправить его в почетную отставку, переведя его в «неприсутствующие». Не стал злоупотреблять этим правом с Константином Петровичем. Из-за цесаревича. Ждал от него неприятностей, был к ним готов.

Я подошел к возглавлявшему Совет великому князю Константину Николаевичу и подал ему руку. Он обнял меня, ответил ему тем же. Потом обнялся с Михаилом Николаевичем. Поздоровался с собравшимися. Обратил внимание на приглашенных на заседание «сведущих людей», стоявших рядом с чиновником канцелярии, который вел журнал заседания.

— Садитесь господа! — предложил, пройдя на свое место, прямо напротив кафедры для выступающих.

Костя, с некоторою расстановкой и чрезвычайно взволнованным голосом, объявил:

— Начинаем заседание!

Он не выглядел слишком довольным. Идея Земского собора не находила отклика в его душе. Брат бредил парламентским образом правления, очень близко к сердцу принял неудачу с подготовительными комиссиями. Теперь ему пришлось, наступив на горло своей песне, вести Совет и так направить обсуждение, чтобы сгладить острые углы в нужном ключе.

К кафедре вышел граф Лорис.

— Правительство проделало большую работу, дабы дознать желания, нужды и состояние населения разных губерний. И вот, к чему мы пришли.

Он принялся зачитывать проект решения «о мерах к облегчению крестьянского хозяйства», одобренный проведенными ранее Особым совещанием и Советом министров. Перечислил основные пункты: скорейший выкуп временнообязанных с дисконтом в 20 процентов; поэтапное снижение выкупных платежей с тем расчетом, чтобы крестьянство освободилось от них уже через пятнадцать лет; отмена круговой поруки и разрешение выхода с землей из крестьянской общины; отмена стеснений на отлучку из общества, беспрепятственная выдача крестьянам паспортов; льготные условия аренды казенных земель; меры помощи в получении кредита, включая учреждение Крестьянского банка; госзапасы на случай неурожая; создание при министерстве госимущества Департамента переселения и наделение его специальным фондом.

Все это в совокупности являлась продуктом самых радикальных предложений от МВД. Мне хотелось куда большего, но вынужденно уступил. Бунге бился за каждый пункт так яростно, что пришлось довольствоваться малым. И тем, что нам по карману.

Да-да, все предлагаемые меры требовали денег, еще денег и еще раз денег. А их у нас было мало. Одна надежда на рост торговли зерном, золотодобычи в Сибири и нефтедобычи в Баку. Поучаствовать в золотой или алмазной лихорадке в южной Африке и за счет этого двигать страну вперед — это оставлю фантастам из моей прошлой жизни. Нереальная затея, чреватая войной с Англией.

— Будем обсуждать проект графа Лорис-Меликова или проведем общие дебаты по двум докладам? — уточнил у Собрания великий князь Константин.

— В совокупности, — тут же отозвался проинструктированный брат Михаил.

Его поддержали заранее назначенные сенаторы из числа самых лояльных.

— Слово предоставляется министру государственных имуществ Николаю Павловичу Игнатьеву.

Раздельное выступление министров — это тоже компромисс. Так договорились Лорис и Игнатьев.

Торжествующий Николай Павлович вышел на трибуну. Настал его звездный час.

— Еще недавно любая мысль об изменении существующего строя могла показать уступкой, отступлением перед мятежным натиском. Ныне никто не может утверждать, что правительство испугалось угроз социально-революционной партии, что оно идет на поводу у бомбистов, — глаза присутствующих невольно покосились на окна зала, за которыми виднелась Петропавловка с ее казематами и заключенными. — Наше общество наконец-то прозрело и теперь видит в крамольниках тех, кем они являются на деле — убийцами, властолюбцами и честолюбцами, жаждущими всеобщего признания. Пришла пора двигаться дальше и поставить диалог власти и общества на твердые основания.